«Это просто ребячество»: Михалков сказал правду о Бондарчуке

— Николай, вы, наверное, были на седьмом небе от счастья, когда вас приняли в именитую мастерскую?

— Конечно! До этого я думал, что могу учиться в любом театральном институте кроме ВГИКа, потому что ВГИК — это кино, особая каста. Но мне достался этот выигрышный лотерейный билет. Однажды на одном из московских кинофестивалей, куда приехало много звезд, мы помогали организаторам. Звезды выходили на сцену, а наши девочки в красивых платьях и мы, разодетые в костюмы, выходили на сцену и дарили знаменитостям цветы. Среди гостей была звезда немецкого кино Ханна Шигулла. Я с ней разговорился. «А вы кто?» — спрашивает Ханна. «Я ученик Сергея Федоровича Бондарчука», — с гордостью ей отвечаю. «О, мастер, я его знаю», — заметила заморская знаменитость не без гордости. От Америки до Европы все знали Бондарчука. Он был пьедесталом. Поступив учиться к такому человеку, я сам себе доказал, что я на что-то способен. С его стороны не было фанаберии. Никакого высокомерия он никогда не проявлял. Мастер и его студенты были близки друг другу творчески, интересны по-человечески. На курсе со мной учились замечательные девушки Аня Тихонова и Оля Кабо, с которой мы дружим по сей день.

— Каким был Бондарчук, когда репетировал с вами?

— Параллельно с нами учился армянский курс, который вел Армен Джигарханян. На одном из занятий по актерскому мастерству у нас что-то не получалось, Сергей Федорович был недоволен, курил, хмурился: «Ну, что вы там играете, у вас столько выразительных средств в запасе, а вы упираетесь в текст, пытаетесь, что-то изобразить!» — «А не надо ничего изображать, вы хотя бы слова правильно доносите до зрителя, он вам за это скажет спасибо, а то я сижу в первом ряду и ничего не понимаю…» — на этих словах в дверном проеме возник Армен Джигарханян, который пришел к своим ученикам. Сергей Федорович оживился: «Армен, Армен Борисович, можно к нам на минутку?» И тут мы увидели знаменитую улыбку. «Сережа, здравствуй!» — поприветствовал Бондарчука Джигарханян. «Здравствуйте», — уже к нам обратился Армен Борисович. «Армен, помоги мне!» — «В чем, Сергей Федорович?» — «Да вот мои ученики играют только лицом, не используют других выразительных средств». — «Да, да, Сережа, мои такие же». — «Мы с Арменом Борисовичем сейчас покажем, как можно играть одними спинами», — еще больше оживился Бондарчук.

Два крепких, повидавших виды персонажа вышли на сцену. Заполонив все пространство, они о чем-то беседовали между собой, повернувшись к нам спинами. Мы не слышали, о чем они говорят, но очень хотелось узнать и посмотреть на их лица, но мы видели одни спины, а интерес от этого не пропадал. Они так простояли несколько минут, подогревая фантазию и желание понять, в чем же их притягательность. Потом обернулись и, улыбаясь, посмотрели на нас. В этом моменте было что-то завораживающее.

— Бондарчук прожил насыщенную жизнь, он делился с вами рассказами об интересных людях, которые встречались на его пути?

— Была зима, у нас «мастерство» должно быть на телетракте (телевизионный павильон), где на видео снимали наши экзамены. Все ждали мастера. Дождались, он приехал один, пахнущий дорогим парфюмом, в шикарной дубленке.

Кстати, Бондарчук всякий раз перед тем как закурить, спрашивал у наших девочек: «Девушки, позволите?» И услышав согласие, добавлял: «Ну, спасибо!» Закурил, посмотрел на нас, пауза. Я почувствовал, что что-то с нашим мастером не так... «Ну что, репетировать будем или поговорим?» — вдруг спросил Сергей Федорович. Весь курс повернулся в мою сторону, мол, ты староста — решай. Конечно, нужно было использовать любой шанс, чтобы с ним поработать на площадке, но я вдруг в этом вопросе уловил какую-то щемящую грусть и не решился сразу ответить. Но, интуитивно уловив его настроение, нерешительно произнес: «Может, поговорим?» Как же он обрадовался этой моей фразе! «О чем будем говорить?» — спросил Сергей Федорович.

«Об искусстве, о кино», — ребята подхватили тему. Мастер охотно отвечал на вопросы, рассказывал истории из жизни. «А как вам Андрей Тарковский?» — спросил я. Вопрос был некорректный, уже тогда ходили слухи о непростых отношениях двух режиссеров. По институту гуляла перепечатка пресс-конференции Тарковского о Каннском фестивале 1986 года, где он не очень сдержанно отзывался о мастере. Возникла пауза. «Тарковский, м-м-м… Может, он и гений, м-м-м… Не понимаю...» — ответил мастер. Пауза. Неловкое молчание. Нужно было сменить тему. «А вы со Сталиным встречались?» — вопрос я задал не просто так, все знали, что фильм «Тарас Шевченко», где Бондарчук сыграл главную роль, очень понравился Сталину, и актер уже в 31 год, минуя звание народного артиста РСФСР, стал народным артистом СССР. Такова была воля вождя народов. «Сменим тему», — хмуро отозвался Сергей Федорович после моего вопроса. И замолчал… Но потом достал из пачки сигарету, закурил и выдал такую историю. «Как-то ночью звонок в дверь. Открываю. Стоят двое в кожаных плащах. «Куда?!» — промелькнуло у меня в голове. Но вслух я не спросил, об этом не принято было спрашивать. «Сергей Федорович, собирайтесь». Оделся. Теща сунула в руки узелок. Выводят на улицу, сажают в черную машину. Едем, все молчат, и я молчу. Перед нами открылись тяжелые ворота. Люди в кожанках провели меня в дом, открыли дверь в комнату, я увидел небольшой кинозал. На стене висел экран, по нему шел какой-то американский фильм… На столике стояла ваза с фруктами и бутылка коньяка. В кресле сидел генерал-лейтенант авиации Василий Иосифович Сталин. Увидев меня, тут же спросил: «Бондарчук?» — «Да». И тут же вдогонку: «Пьешь?» — спросил Василий Иосифович. — «Могу». — «Садись», — велел хозяин дома, указав на место рядом с собой. И тут же разлил по рюмкам. Выпили коньяку. По всему было понятно, что для хозяина дома это была не первая рюмка в тот вечер. После второй рюмки голова Василия начала падать мне на плечо. Я дернул плечом, голова откинулась, но затем снова опустилась мне на плечо. В голову закрались тогда самые мрачные мысли. «Вот помрет сейчас Вася на моем плече, и все для меня закончится!» «Кто последний пил со Сталиным?» — зададутся вопросом люди в серых костюмах. «Бондарчук!» От этих страшных размышлений меня отвлекли шаги. Дверь открылась, в комнату вошел адъютант и тихо прошептал: «Сергей Федорович, машина во дворе, вас отвезут». Выдохнул я только дома», — признался мастер, затянувшись сигаретой, и завершил свой рассказ.

Вновь возникла пауза. «Ну что, может, о Чехове поговорим?» — предложила Оленька Кабо, чтобы сменить тему. Мы как раз репетировали спектакль «Вишневый сад». Бондарчук любил Чехова, хотел снимать эту пьесу, а потому интересно было послушать молодых, что мы думаем о вечных проблемах. Когда закончился урок, я подошел к мастеру с журналом посещаемости, в котором он должен был расписаться, и только тут я понял состояние, в котором пребывал учитель. Он был похож на воина после атаки, который, снимая стресс, опустошил флягу и расслабился, предаваясь физической эйфории. Это был уход от проблем, которые навалились на него снежным комом.

— Какие проблемы могли одолеть столь могущественного человека?

— Вне стен происходили дела отнюдь не творческие. В стране началась перестройка, менялся вектор сознания, который затронул умы служителей муз. В мае 1986 года прошел пятый съезд кинематографистов, где новоявленные, как их назвал известный кинодеятель, «полотеры от кино» пытались освободиться от прошлого, свергая с пьедестала тех, чьи картины стали классикой. Бондарчука «подвинули» на посту секретаря правления Союза кинематографистов СССР. Оскароносному режиссеру вменяли некий официозный подход в профессии и кумовство за то, что он содействовал своим талантливым родственникам и друзьям. Большинство ополчилось против нашего мастера, не понимая, что топчут не имя, а символ эпохи. Надо отдать должное Никите Михалкову, который единственный заступился за коллегу. «Не пригласить человека, который прославил наш кинематограф на весь мир, — это просто ребячество», — заявил Михалков с трибуны съезда. «Слишком рано ты повзрослел, Никита, чтобы к нам с такими речами обращаться», — парировал тогда Михалкову Владимир Меньшов.

Но Бондарчук устоял — здесь проявился глубинный характер его личности, он выдержал очередной удар, не понимая, но и не принимая грядущих перемен, которые происходили в мире кинематографии. Наряду с этими позорными для многих кинематографистов моментами произошло следующее. Однажды Михаил Горбачев устроил прием творческой интеллигенции в Кремле. Первый и последний Президент СССР, проходя по залу, общаясь с цветом нации, увидел мэтра кино с женой, известной актрисой и ослепительной красавицей Ириной Скобцевой, он протянул руку и произнес: «Бондарчук — при любой власти Бондарчук!»

— Как все эти перемены отразились на знаменитой мастерской?

— Мы все попали в жернова этих «веселых» перестроечных времен. В институте, как и везде, началась «охота на ведьм». Вместо уроков студентов приглашали на так называемые круглые столы, где мы могли высказать свое мнение о педагогах, нам раздавали анкеты, в которых мы ставили баллы своим учителям. В одной из таких анкет курс единодушно поставил самый низкий балл нашему педагогу Вячеславу Петровичу Подвигу. Будучи соратником мастера, он работал с ним на картинах, преподавал в мастерской, иногда снимался в кино. Бондарчук сам подбирал себе людей, единомышленников или просто верных исполнителей. Подвиг был исполнителем, рьяным и преданным. Но как режиссер-педагог был неинтересен студентам. После наших анкет у него случился нервный срыв. В институте он появился только через две недели, вызывал нас по одному в мастерскую и пытался понять, почему его хотели убрать. Подвиг остался во ВГИКе, довел нас до конца, но так и не понял, что позиция смотреть снизу вверх не дает возможности видеть горизонт. Со мной как со старостой курса вели беседы Скобцева с Подвигом. Педагоги силились понять, что мы имеем против людей, которых привел мастер. Мы ничего не имели против, мы просто хотели учиться.

— Каким Сергей Федорович был в жизни?

— Он был настоящим художником. И когда снимал очередную картину, возникало ощущение, что он отстранялся от мира, полностью погружаясь в творческий процесс. Как-то он пригласил нас на концерт своего друга композитора Вячеслава Овчинникова, который писал замечательную музыку для кино. Для Бондарчука он написал треки к «Войне и миру» и кинофильму «Они сражались за Родину». Мы пришли в консерваторию и в холле встретились с Ириной Константиновной и Сергеем Федоровичем. Мастер, как всегда, был одет в модный костюм, седовласый, такой импозантный мэтр.

Мы стояли полукругом, и он поздоровался с каждым, парням пожал руки. Затем отвлекся на разговор с женой. Потом, вновь повернувшись к нам, снова начал здороваться.

«Боня, ты уже второй раз здороваешься с ребятами», — остановила его жена. (Ирина Скобцева называла мужа сокращенно от его фамилии даже при студентах. — Авт.). Но этот факт не вызвал у нас недоумения, так как мы понимали, что он внутренне сосредоточен, и это отражалось на его бытовой рассеянности. Многие помнят, как он искал на «Мосфильме» свое объединение, всякий раз попадая в кабинет режиссера Юлия Райзмана, который снял «Частную жизнь» и «Странную женщину» с Ириной Купченко и ряд других хороших картин. Секретарь Юлия Яковлевича, увидев возникшего в очередной раз на пороге Бондарчука, спросила: «А что вы ищете?» Он в ответ: «А чье это объединение?» Она: «Райзмана». — «Райзмана? А где мое?!»

— Федор Бондарчук, который учился с вами в институте, выделялся на фоне остальных студентов?

— Мы тогда были безбашенными, общались на равных. Все понимали, что у детей известных родителей, которые учатся с нами, есть некая преференция только из-за того, что они носят фамилии знаменитостей. На личность Федора эта преференция не оказала негативного влияния. Федя с самого института никогда не останавливался, а двигался вперед, доказывая свою самодостаточность. Он показал своим творчеством, что дело не в папе, а в его таланте, об этом говорят кассовые сборы с его картин. Федор, кстати, один из первых в кино начал осваивать компьютерную графику. Во ВГИКе он всегда приходил на показы к отцу. В конце второго курса мы сдавали экзамен по мастерству, играли пьесы с элементами музыкального жанра, тогда в моду вошли мюзиклы, но наш мастер их не любил: «Зачем нам мюзиклы, если у нас есть водевили: танцуй и пой одновременно», — высказал свое мнение Бондарчук. И мы взяли водевиль. Наш состав, куда входили Оля Кабо, Рома Греков, Оксана Дупак, Дима Брызжанов, играли пьесу Эжена Лабиша «Майор Кравашон». Я играл главную роль, где впервые доказал не только мастеру, но и самому себе, что я все-таки что-то могу. Всему институту понравился наш показ, а самое главное — мастер был доволен. Это была наша победа! «Ну вы молодцы, — сказал Сергей Федорович своим незабываемым густым, тягучим басом. Осмотрел всех и продолжил: — Вы сегодня показывали очень трудный жанр, в русском театре он назывался «водевиль», постарались и сделали праздник для зрителя и для себя», — сказал режиссер. И продолжил: «Но все это — домашние радости, а впереди будет очень трудно. Ведь здесь вас все знают, вы играли для своих, а чтобы завоевать незнакомого зрителя, нужно еще многому научиться». Мастер действительно был доволен, мы уже знали его некоторые привычки, понимали, как у него меняется настроение. Если ты находился на сцене и слышал глубокое сопение или покашливание — это был провал, от которого ты еще больше зажимался и играл вообще «не туда». После чего он говорил свою сакраментальную фразу, которая уничтожала полностью: «Молодцы, спасибо, я пошел». Вставал и уходил, не закончив урок. А мы оставались в подавленном недоумении от собственной беспомощности, понимая, что в скором времени мастера мы не увидим. Но в тот день он был радостным. И на этой душевной волне мы хотели пригласить нашего мастера посидеть с нами, «поговорить за жизнь»… Так было в других мастерских, а мы все не знали, как к нему подойти со столь деликатной темой. Не спросишь же Бондарчука в лоб: можно с вами выпить? А помог нам избавиться от страха как раз Федя.

— Он сам пригласил отца?

— Я нашел в институте Федю. «Можно с твоим папой отметить наш успех и выпить?» — в лоб спросил я. Ответ оказался для меня неожиданным. «Вы дураки! — отрезал Федор. — Не можно, а нужно! Не пьете, не любите, не гуляете, — усмехнулся продолжатель династии. — Мама говорит, что курс у вас слишком стерильный». «А что твой папа пьет?» — поинтересовался я. «Водку ему сейчас нельзя, а вот сухое вино или пиво может себе позволить». — «Федь, а как ему предложить?» — «Да так и предложи: «Давайте отметим экзамен. — И добавил: — Коля, только предлагай, чтобы мама моя не слышала, ти-и-ихо». На радостях мы с ребятами взяли вина, пива и отправились в мастерскую.

— Как Бондарчук отреагировал на ваше предложение?

— Бондарчук после всех поздравлений собирался уходить. «Боня, я тебя жду в машине», — сказала Ирина Константиновна супругу. Подождав, когда Скобцева закрыла за собой дверь, я на правах старосты курса подошел к мастеру. «Сергей Федорович, а можно с вами отметить нашу победу?» — «Где?» — спрашивает он. «Здесь», — отвечаю я. «А что, для этого все есть? — интересуется Бондарчук. И тут же велит: — Закрывайте двери на засов». Мы закрыли двери. «Что вы будете пить: вино или …?» — спрашиваю у Сергея Федоровича. «Пиво», — отвечает он. У нас была большая пивная кружка. Налили мастеру до краев, а себе разлили вино по стаканчикам. Чокнулись. Он снова нас поздравил. Мы сидели рядом с таким великим человеком, беседовали, курили «Мальборо», которыми он нас угощал. Для меня это был сюр! «Сергей Федорович, с вами так хорошо», — сделали мы комплимент мастеру. Он улыбнулся, отпил пива и, чокаясь с Олей Кабо, по-отечески спросил: «Оля, ты тоже пьешь?» Ольга смутилась, она всегда была скромной девушкой. «Я чуть-чуть, только с вами», — ответила Кабо. Все засмеялись, было свободно и весело.

— А как же Ирина Константиновна, она без любимого Бони уехала домой?

— Она не уехала, а ждала мужа в машине, начала переживать, что он не спускается, поднялась к нам. «Сережа, Сережа, открой немедленно!» — услышали мы взволнованный голос. Скобцева всегда переживала за своего мужа. «Ребята, откройте, не то Ирина Константиновна сейчас дверь выломает», — сказал Сергей Федорович, пряча за спину кружку с пивом, а мы убрали свои стаканы. «Боня, а что вы здесь делаете?!» — недоуменно спрашивает муза нашего мастера. «Я с учениками…» — отвечает ей муж как ни в чем не бывало. Она принюхалась к запаху, который стоял в мастерской, и лукаво улыбнулась. «Все, Боня, давай быстро собирайся, едем!» — велела мужу Скобцева и вышла из аудитории своей царственной походкой. «Ира, едем», — сказал ей вслед мастер. «Мо-лод-цы», — еще раз похвалил нас на прощание мастер. Эта импровизированная вечеринка нас сблизила. Мы увидели Сергея Федоровича в другом состоянии, в другом настроении. И он после этого относился к нам как-то по-иному. Вот говорят, что спиртное приносит вред. Но алкоголь, если его принимать дозированно, сближает даже с великими людьми. Для нас мастер все равно оставался на пьедестале, он был недосягаемым Бондарчуком, которого знает весь мир.

Справка «МК»: Сергей Бондарчук — народный артист СССР, участник Великой Отечественной войны, снимался в таких картинах, как «Молодая гвардия», «Отелло», «Попрыгунья», «Дядя Ваня», «Они сражались за Родину», «Овод» и многих других.