«Моя главная ошибка — это искренность»: Наталья Поклонская о Крыме, власти, вере и цене за право говорить, что думаешь

За двенадцать лет, прошедшие с 2014-го, она почти не изменилась: та же балетная хрупкость, тот же прямой взгляд, который когда-то сделал ее символом Крымской весны, стойким оловянным солдатиком.

Карьера Поклонской складывалась по восходящей: прокурор Крыма, депутат Госдумы, затем дипломатическая служба (она была назначена послом России в Кабо-Верде, но к работе так и не приступила). И при этом постоянное ощущение несовпадения с системой: Поклонская говорила вслух то, что в тот момент было не совсем принято озвучивать. И поступала в соответствии с собственным мнением.

Сегодня Поклонская появляется на публичных площадках достаточно редко. В Наро-Фоминске она вела с молодежью дискуссионный клуб на близкую ей тему с жестким названием «Референдум или государственный переворот — две стороны одной медали» и произнесла фразу, которая звучит почти как политическое кредо: оправдать неконституционный захват власти, а также любые распоряжения, приводящие к большой крови, нельзя ничем и никогда.

«Все хорошее достигается правильными методами, но не через убийство и не через разруху», — обратилась она к старшеклассникам, сидящим в зале.

Своей самой большой слабостью Наталья Поклонская называет «искренность и эмоции». И, похоже, именно это ее единственный способ оставаться собой в политике.

После мероприятия и перед интервью с «МК» она села и тихо сняла туфли на высоком каблуке, в которых стойко пробыла несколько часов, — жест очень трогательный и очень женский.

— Вы много сегодня говорили о том, что госперевороты — это плохо; но бывают ли ситуации, когда их можно чем-то оправдать? Допустим, если альтернатива — затяжная гражданская война или диктатура?

— На мой взгляд, госпереворот — это всегда преступление. И оправдать большое количество погибших, искалеченных, массовые беспорядки нельзя ничем. Да, надо смотреть на причины, которые побудили к этому. Это и недовольство, и желание лучшего, и отсутствие коммуникации и связи между властью и народом. Причины есть, но государственный переворот — это все равно плохо, и необходимо всегда давать правовую оценку любым подобным событиям и не допускать их.

— Конституция Украины на 2014 год прямо устанавливала: изменение территории возможно только через всеукраинский референдум (ст. 73), а Крым, согласно ст. 134 и 137, имел автономию лишь в составе Украины, без права одностороннего выхода. Получается, в действующем правовом поле у Крыма не было механизма для самостоятельного отделения. Значит ли это, что с точки зрения буквы закона Крым не мог отделиться законно и на полуострове как раз и был совершен переворот?

— Нет, Крым мог отделиться через референдум. Объясню свою позицию как юрист. Если вернуться к истории Крыма, мы увидим, как с 1991 года Украина постепенно забирала полномочия у автономной республики. В Крыму была должность президента — ее занимал Юрий Мешков. Затем Верховная рада изменила это положение без всенародного голосования: фактически в одностороннем порядке переписали Конституцию Крыма, убрали и саму должность президента, и возможность проведения крымского референдума (с нарушением действовавшего на тот момент законодательства Украины).

Теперь второй момент. Украина по своей Конституции унитарное государство. А в унитарном государстве не может быть автономных образований с собственной субъектностью. Это противоречие в самой конструкции: Автономная Республика Крым и унитарная модель государства не укладываются в одну систему. Значит, нужно было либо менять статус Крыма, либо менять саму форму государственного устройства, вплоть до федерации. Но и этого сделано не было.

И есть третий, принципиальный момент — международное право. Так называемое понятие «ремедиальной сецессии». Это как раз тот случай, когда государство не обеспечивает права и безопасность части своих граждан, ущемляет их — по языку, по идентичности, по убеждениям. Когда людей фактически делят на «правильных» и «неправильных». В такой ситуации у этой части населения возникает право на защиту, в том числе через референдум.

Это сопоставимо с понятием необходимой обороны. Когда есть угроза, ты имеешь право защищаться. Так же и крымчане — 2,5 миллиона человек — в условиях 2014 года, после смены власти в Киеве и на фоне звучащих оттуда угроз, я считаю, имели право самоорганизоваться, взять ответственность и защитить себя законным способом: не нападать, не проливать кровь, а провести референдум и войти в состав России. Это и есть ремедиальная сецессия.

— И именно это и остается главным предметом спора.

— И еще один факт: Государственный совет Автономной Республики Крым десятки раз обращался в Верховную раду Украины и в Администрацию президента с предупреждениями об угрозах. Эти обращения игнорировались. При этом сам Государственный совет оставался легитимным — в том же составе, в котором он работал в составе Украины.

Сергей Аксенов был утвержден позже по согласованию с Януковичем, который уже находился вне Украины. Но тем не менее.

— Тогда о каком государственном перевороте в Киеве можно говорить? Президент государства покинул страну. Он, по сути, сбежал.

— Согласна, но есть Конституция Украины, в которой указано, что полномочия президента прекращаются в трех случаях: импичмент, которого не было, смерть, которой не было...

— Переизбрание.

— Переизбрания тоже не было. Других вариантов прекращения полномочий главы государства Конституция не предусматривает.

— То есть, по-вашему, страна должна была оставаться без президента? Что в такой ситуации должны были делать украинцы? Просто сидеть и ждать, пока Янукович вернется?

— В соответствии с Конституцией Украины (редакция, действовавшая в 2014 году) обязанности президента должен был исполнять председатель Верховной рады Украины — до проведения выборов. Но его тоже сняли с должности.

— Депутаты имели право это сделать?

— Нет, я считаю, они незаконно сместили руководство Верховной рады и назначили своих людей. И даже если говорить о других должностях, например о генеральном прокуроре Украины; порядок его назначения и увольнения четко прописан: через Верховную раду по представлению президента. Но этого сделано не было.

Получается, что вся система власти была сломана. Законный порядок не соблюдался, процедуры не проводились, потому что нужно было быстро назначить конкретных людей на должности.

И первый закон, который был принят новой властью, это закон об амнистии. Об освобождении от уголовной ответственности за все преступления, в том числе за убийства на Майдане. То есть люди освободили сами себя.

Мы в Генпрокуратуре Украины расследовали эти дела. О сотрудниках «Беркута» практически не говорят — сколько среди них было убитых, раненых. Говорят о погибших активистах Майдана. Да, людей убили. Первого — Нигаяна Арсена. Но стрельба велась из оружия, которого не было у «Беркута». Мы устанавливали: выстрел был произведен снизу вверх, с позиций, где находилось ополчение, а не сверху, где стоял «Беркут».

Мы допрашивали участников. Они признавали, что стреляли. Но затем был принят закон об амнистии — и они были освобождены от ответственности. При этом на скамье подсудимых оказались сотрудники «Беркута», которых осудили за преступления, я уверена, совершенные другими.

— Вы входили в группу Генеральной прокуратуры Украины, которая расследовала события на Майдане. Вы не жалели о том, что в какой-то момент вышли оттуда, уехали в Крым и буквально сразу оказались в центре исторических событий?

— Это последовательно произошло для меня. С 2010 или 2011 года я жила и работала в Киеве. И тут Майдан, и мы начали работать по этим делам. Когда все случилось, генеральный прокурор уехал, президент уехал, нам представили нового руководителя. И в прокуратуре все перевернулось с ног на голову. Все стали поддерживать Майдан, говорить про героев. Хотя мы сами же фиксировали преступления с другой стороны. И я тогда поняла, что всё — моей карьере пришел конец. Потому что я не смогу говорить то, во что не верю. И поэтому я решила уходить.

— Вас легко отпустили?

— Формально я и не уволилась — я ушла в отпуск с последующим увольнением. И до сих пор, кстати, меня не уволили из Генеральной прокуратуры Украины. Я все еще там числюсь. Я вернулась в Крым, к родителям. Приехала к Сергею Аксенову — до этого мы не были знакомы лично — и сказала: я из Генеральной прокуратуры Украины, в Киеве произошло то, что произошло, давайте не допустим этого в Крыму. Он ответил: если хочешь помогать — помогай, но на добровольных началах, денег нет. Я сказала: буду помогать. Это было 8 марта 2014 года. С этого момента я находилась в Крыму. В Киеве я все оставила.

— А когда вы стали прокурором Крыма?

— 10 марта.

— Но ведь до вас там был уже назначен другой человек. Его сместили?

— Он отказался сам.

— Почему?

— Боялся за свою жизнь. У него семья. Эту должность предлагали разным людям, но все они отказались. У всех были семьи.

— У вас же тоже на тот момент был маленький ребенок. И вы совсем молодая женщина, чуть за тридцать. Вы не боялись?

— Боялась. Но мне было противно все, что происходило. Мне звонили коллеги из Киева, мои друзья. Одна подруга честно призналась: «Наташа, я сейчас сижу и возбуждаю в отношении тебя уголовное дело. Если ты сейчас откажешься и вернешься — мы всё закроем и тебя простим. Оставь это». Я ответила: «Мы уже по разные стороны баррикад. Я не могу. Я считаю, что то, что произошло, неправильно. А я буду делать то, что правильно».

— Вы понимали, что обратной дороги не будет?

— Да.

— Вы с тех пор были в Киеве?

— Нет, конечно. Мне вынесли заочный смертный приговор. Спецподразделение «Правого сектора» (запрещен в РФ, признан экстремистской террористической организацией. — Авт.), которое вошло в структуру МВД Украины, приняло решение убить меня при первой возможности.

— У нас когда хотят убить, убивают обычно. Как-то они плохо работают.

— И хорошо, что плохо. Хотя попытки были. В том числе с использованием взрывного устройства.

— Вас охраняли?

— Да. И сейчас охраняют.

— Но в Киев вы больше не ездили?

— Нет. Хотя это мой любимый город.

— Сколько вы пробыли прокурором Крыма?

— Два года. С 2014-го по 2016-й.

— Это был, по сути, пик вашей публичной карьеры. Вас знали на международном уровне, о вас даже мультфильмы снимали. Если оглянуться назад, как вы сами сегодня оцениваете тот период?

— Конечно, ошибки были. И я прекрасно понимаю, что прежде всего это эмоции. Когда тебя накрывают эмоции, ты делаешь много ошибок. Особенно когда у тебя есть власть — ты должен действовать с холодным расчетом и умом. А эмоционально действовать нельзя. Это моя главная ошибка.

— То есть именно из-за этого вы ушли?

— Нет, не из-за этого. Я ушла, потому что меня пригласили в Администрацию президента. Сказали: среди силовиков и военных, к которым люди искренне и хорошо относятся, избиратели называют вас. Я согласилась.

— Но в Крыму вы были фактически одной такой популярной фигурой, а в парламенте — уже одна из многих.

— Да, но и там я осталась такой же. Вспомните пенсионную реформу — я была единственной, кто выступил иначе.

— То есть снова на эмоциях?

— Да. Это моя, наверное, и положительная, и отрицательная черта одновременно.

— А вообще юрист может позволить себе искренность? Или он должен мыслить только категориями закона?

— Юрист должен быть искренним. Человечность никуда нельзя девать. А закон — это инструмент. Просто инструмент для достижения справедливости. Закон должен работать для защиты справедливости, а не сам по себе.

— Тогда где для вас проходит граница между законом и справедливостью?

— Справедливость у каждого своя.

— Даже в таких вопросах, как пенсионная реформа?

— В случае с пенсионной реформой это была моя ошибка. Я не учла принцип консолидированного решения парламентской партии. Есть коллегиальное решение, есть личное. Если ты находишься во фракции, ты должен действовать как часть команды. А я поступила как человек, а не как член партии. Это была моя ошибка. Но что касается справедливости — она определяется внутренним убеждением. Как судья выносит приговор? По внутреннему убеждению. Так и здесь.

— Был ли момент, когда вам хотелось вообще уйти из политики? Вы же едва не стали дипломатом.

— Политика и дипломатия — это, по сути, одно и то же. Просто в дипломатии нельзя позволить себе то, что иногда допускают в политике. В дипломатии требуется максимальная управляемость и сдержанность, а это не мой конек. Но и там и там не стоит переходить границы.

— Если возможно, личный вопрос. В Крыму вы были подчеркнуто православной фигурой, для многих с акцентом на фигуре Николая II. Сегодня вы говорите, что не принадлежите ни к одной религии, и называете своим мировоззрением язычество. Это внутренняя эволюция? 

— Это путь, да, такой мой путь. Я публично сказала, что никакого отношения не имею к любой религии. У меня философское миропонимание. Я собираю знания, огромный пласт древних знаний дохристианского этапа. У меня есть свое внутреннее убеждение, у меня есть свое право, как и у всех остальных людей, иметь свою веру, свой путь, и я просто иду этим путем, не мешая другим людям.

— И все же… От почти иконы той давно ушедшей крымской эпохи вы стали — в хорошем смысле — белой вороной. Несистемной фигурой, иногда вопреки большинству. Чего вы ждете от будущего? В чем или в ком вы его сегодня видите?

— Да, есть такое в обществе — страх: отколоться от большого коллектива — значит стать белой вороной. В этом смысле, наверное, я белая ворона. А сейчас я хочу заниматься молодежью. Я хочу помочь ребятам найти себя. Хочу запустить проект, который изменит сам переход от образования к работе.

Сегодня выпускники вузов выходят с общими знаниями, но без конкретной специализации, и их еще несколько лет приходится доучивать уже на месте. Это большая проблема.

Поэтому я считаю, что на последних курсах должна появиться своего рода интернатура — углубленная подготовка по конкретной профессии. Чтобы человек выходил не «в целом образованным», а уже готовым специалистом, которого можно сразу брать в работу.

И второй важный момент — это среднее профессиональное образование. Его нужно развивать и менять отношение к нему. Рабочие профессии, прикладные специальности — это не что-то второсортное, это основа экономики.

Не всем нужно высшее образование. Важно, чтобы человек нашел свое дело, мог работать, зарабатывать и чувствовать себя нужным.

Вот это нужно сделать модным, актуальным. Чтобы ребята не стеснялись, что учатся в колледже. Наоборот — чтобы гордились этим.

Я много чего хочу. Еще хочу объяснить молодым одну простую вещь. Социальная справедливость никогда не достигается через кровь. Никогда.

Только договоренности. Только соблюдение закона. Только умение принимать друг друга такими, какие мы есть. Не переделывать и не ломать. В этом и есть ценность.