Киллер завтрашнего дня — ваш «обработанный» сосед: ученые сделали страшный прогноз по киберпреступности

Слава богу, волну убийств под воздействием мошенников удалось остановить. Но что, если это временное затишье?

Об этом беседа обозревателя «МК» с коллегой по СПЧ, профессором МГИМО, создателем «Белого Интернета» Элиной Сидоренко.

СПРАВКА «МК»

13 марта 20-летний студент, успешный футболист, пришел по заданию мошенников в квартиру на Строгинском бульваре для «декларации средств». Ему открыла девочка, которая тоже была под воздействием мошенников. Визитер вскрыл сейф и достал оттуда все сбережения семьи. Потом домой неожиданно вернулась мама девочки, и студент, выполняя указания мошенников-кураторов, убил эту женщину. После этого он находился в квартире целую ночь вместе с дочерью погибшей. Аферист передал другим участникам криминальной схемы деньги и ценности (выбросил в окно). Только утром мошенники разрешили ему вызвать полицию и сдаться.

Второй случай произошел 14 марта. В роли убийцы должна была выступить девушка, студентка третьего курса колледжа. Мошенники дали ей задание «ликвидировать иноагента» — обычную женщину. «Ликвидаторша» пришла в квартиру «объекта» на улице Академика Анохина и набросилась на жертву с молотком. Хорошо, что в этот момент в квартире были родственники хозяйки, они девушку обезвредили.

«Везде работает один и тот же механизм: апелляция к государственному долгу»

— Элина Леонидовна, эти два случая повергли многих буквально в шок. Одно дело, когда по заданию мошенников люди деньги перевозят. И совсем другое, когда идут убивать. Что произошло?

— Эти случаи — не аномалия и не случайность. Это закономерный, давно предвиденный нами поворот в эволюции цифрового мошенничества. Признаюсь честно: криминологическое сообщество его ждало — с той тяжелой обреченностью, с какой врач ждет кризиса у неизлечимо больного пациента. Статистика здесь беспощадна: только за 2024–2025 годы число преступлений, совершенных под воздействием телефонных мошенников, выросло в России более чем в два раза. Мы видели, как кривая ползет вверх, как меняется качество преступного воздействия. И понимали: это не конец подъема — это его очередная ступень.

— Что вы имеете в виду?

— Мы последние три года наблюдали за этим процессом с нарастающей тревогой. Что, в сущности, представляет собой телефонное мошенничество? Это беспрецедентная по масштабу и глубине проникновения технология психологического порабощения — виктимизация в ее новейшем, цифровом обличье.

Прежде преступники довольствовались малым: они превращали человека в жертву, чтобы опустошить его кошелек. Теперь они замахнулись на нечто несравнимо более страшное — они превращают его в орудие. Безвольное, послушное, готовое на все. И здесь важно понять механизм: нейробиологи описывают состояние острого социального стресса как режим «туннельного сознания», при котором префронтальная кора — зона критического мышления и моральных оценок — буквально отключается. Человек в этом состоянии не анализирует, не взвешивает, не сомневается. Он только исполняет. Именно это и нужно мошеннику.

— В обоих случаях мошенники смогли воздействовать на неглупых молодых людей, не на каких-то маргиналов или наркоманов. Как им это удалось?

— Ответ на вопрос «как» мы все еще ищем — и это само по себе красноречиво. Перед нами молодые люди с высоким уровнем социальной активности и развитыми психологическими навыками — отнюдь не беспомощные, не инфантильные. Но что их объединяет? Они были искренне, глубоко прогосударственно настроены.

Тот юноша, который убил мать девочки, — он пришел в ту квартиру не злодеем. Он пришел помочь государству выявить правонарушение. Везде работает один и тот же механизм: апелляция к государственному долгу. Здесь преступники используют то, что психологи называют эффектом авторитета — феномен, блестяще описанный Стэнли Милгрэмом еще в 1960-х. В его знаменитых экспериментах 65% абсолютно нормальных людей под воздействием «авторитетного источника» были готовы нанести другому человеку электрошок смертельной силы. Просто потому, что им сказали: так надо. Вот вам природа нашего феномена — она вовсе не нова. Просто теперь этот «авторитетный человек» говорит с жертвой по телефону.

Если посмотреть на уголовные дела, возбужденные в России в 2024–2025 годах, картина поразительная: около 45% людей, совершивших преступления по заданию мошенников (поджоги, вымогательство, насилие), были убежденными государственниками, искренними сторонниками существующей политической системы. Вот где скрыт подлинный масштаб трагедии.

— То есть умысла на преступления у них не было.

— Именно! И здесь перед нами вырастает целый узел правовых вопросов, не имеющих простых ответов. Как квалифицировать подобные действия? Можем ли мы считать, что имело место психическое принуждение в уголовно-правовом смысле? Была ли сформирована организованная группа с участием мошенника в роли организатора? Существующие правовые категории с трудом описывают эту реальность — и это само по себе симптом того, что закон не успевает за жизнью. Право пока лишь нащупывает подходы.

— Каждого можно так обработать, чтобы он решился на убийство?

— Не думаю. Этому поддаются те, у кого есть внутренняя решимость — та самая воля к действию, которая в иных обстоятельствах делает человека героем, а не преступником. В состоянии острого стресса такой человек совершает нечто психологически парадоксальное: он полностью передает инициативу и ответственность голосу в трубке — тому, кто эту ответственность с себя не снимает ни на секунду.

Здесь работает механизм, известный в социальной психологии как диффузия ответственности в сочетании с эффектом агентства — состоянием, когда человек воспринимает себя не субъектом действия, а инструментом чужой воли. Именно об этом писал Милгрэм: участники его опытов, причинявшие боль, говорили после: «Я просто выполнял указания. Это не я». Человек не ощущает себя преступником — он солдат, исполняющий приказ командира. А солдат не обсуждает приказ. Солдат его выполняет.

— И все-таки как это работает?

— В основе лежит хорошо изученный в поведенческой психологии механизм — так называемый эффект «ноги в дверь» (foot-in-the-door), описанный еще в классических исследованиях Фридмана и Фрейзера. Суть его проста и страшна: человека ведут по ступеням. Маленькая просьба, потом чуть большая, потом еще. На каждой ступени он еще способен осознавать, что движется в неверном направлении, — но за спиной у него уже выжженная земля. Социальные связи обрублены, он сам их обрубил под влиянием мошенников. Изоляция стала полной.

Этот механизм усиливается тем, что психологи называют эффектом невозвратных издержек: чем больше человек уже вложил — времени, сил, эмоций, поступков, которых не отменить, — тем труднее ему остановиться. Он видит пропасть, понимает головой, что все идет не так, — но там, впереди, мерцает единственный видимый выход. И он идет вперед. Не потому что хочет. А потому что его убедили, что другого пути не существует.

«Россиянин — это Прометей: он готов на подвиг, но он одиночка»

— Ваш вывод: очень серьезное, очень качественное манипулирование может заставить любого человека убить другого человека?

— Знаете, на этот вопрос я отвечу словами, которые перекликаются с тем великим потрясением, что пережила Европа в конце XIX века, когда Зигмунд Фрейд предложил лечить людей гипнозом. Тогда весь ученый мир поднялся на дыбы: неужели достаточно ввести человека в транс — и он убьет кого угодно? Дискуссия была яростной.

Но я убеждена: дело не только в глубине гипнотической внушаемости. Дело в прочности нравственного фундамента. Вот в чем истинная опасность нынешней ситуации: преступники покушаются не только на нашу психику, но и на нашу нравственность. Они используют эффект перевернутой идентичности — когда тебя убеждают, что совершить злодеяние означает послужить Отечеству. Здесь в ход идет не наше Оно, не темные инстинкты — нет. Преступники орудуют нашим Сверх-Я, нашей совестью и нашими высшими ценностями. Они берут то, что делает человека человеком, — и превращают это в оружие. Именно то, что поднимает солдата в атаку под флагом Родины, — те же механизмы, та же природа. Только направленные в сторону преступления.

— Такое явление есть только у нас в стране? Или где-то в мире существуют подобные механизмы воздействия на людей?

— Подобная практика вовлечения граждан в экстремизм и терроризм через социальную инженерию в таком объеме и с такой системностью сегодня наблюдается, пожалуй, лишь в двух странах — в России и в Китае. Китай столкнулся с этим явлением лет пять назад, когда для расшатывания общественного порядка в его густонаселенном цифровом пространстве стали применяться именно эти технологии. Тогда китайские власти забили тревогу — и ко мне с двух разных сторон поступали предложения войти в экспертные группы по разработке моделей противодействия. Это говорит об остроте проблемы красноречивее любой статистики.

Что касается остального мира — лишь Россия говорит об этом столь открыто. Но методики применяются повсеместно, в этом я не сомневаюсь.

Китай пока не победил эту проблему — он с ней еще борется. Однако у него есть структурное преимущество: единая цифровая платформа, сочетающая функции мессенджера, системы госуслуг и инструмента социального контроля. Принципиально иная архитектура. Плюс второй фактор — культурный. Россия исторически страна индивидуалистов. Если воспользоваться метафорой культурных психологов, россиянин — это Прометей: он готов на подвиг, но он одиночка. Китайская пассионарность, напротив, реализует себя исключительно в группе. Согласно исследованиям Герта Хофстеде, Китай входит в число наиболее коллективистских обществ мира — и эта плотная социальная ткань создает естественный иммунитет против деструктивных идей. Нам такой иммунитет еще предстоит выработать — своим путем, по которому никто прежде не ходил. Но именно поэтому российский опыт станет первоосновой для стран с аналогичным психотипом — для всей Европы и Северной и Южной Америки. Мы прокладываем дорогу.

— Предполагается, что таких страшных преступлений — убийств по заданию мошенников — может стать больше. А каков ваш прогноз?

— Возьмем обозримую перспективу. В 2026 году нас ждут выборы в Государственную думу — а это значит, что мошенники и стоящие за ними силы задействуют весь арсенал для подрыва доверия граждан к государственным институтам. Это не интуиция — это закономерность: согласно данным ряда исследований, в годы крупных политических кампаний активность социальной инженерии и деструктивной пропаганды возрастает на 30–40%. Я ожидаю нарастания диверсионной активности — не стихийной, а целенаправленно организованной теми, кто финансирует эти модели деструкции.

На горизонте 2027–2029 годов начнется процесс институциализации: массовые схемы уступят место точечным, хирургически выверенным операциям. Киллер 90-х — это бандит с пистолетом. Киллер завтрашнего дня — это ваш сосед, ваш коллега, ваш ребенок, которого просто грамотно обработали. И самое страшное: мы пока не умеем таких людей распознавать. Психология располагает инструментами ранней диагностики уязвимости к манипуляциям — тестами на внушаемость, шкалами диссоциативного опыта, методиками оценки устойчивости идентичности. Но ни школа, ни вуз, ни работодатель ими не пользуются. Мы не готовы. И это, пожалуй, самый тревожный из всех диагнозов.

«Там, где люди знают своих соседей, меньше и преступлений, и тюрем»

— В Москве на днях произошел случай, когда дочь пожилой женщины вовремя заметила странности в ее поведении и обратились в полицию. Правоохранители установили слежку, потому что понимали, что пенсионерка находится в состоянии психического давления и с ней бесполезно разговаривать. И только в момент передачи наличных они появились перед ней и предотвратили преступление. Дроппера задержали, а бабушка сразу все осознала.

Если бы так виртуозно отрабатывали ситуацию всегда! Но у нас до сих пор, насколько я знаю, нет единой «горячей линии», куда могли бы обратиться и сами жертвы мошенников, и их родственники. Вот в чем проблема. Почему ее не создают? Возможно, люди бы как раз обращались к специалистам, чтобы понять, есть ли основания для их тревоги или нет.

— Позвольте здесь поправить: такая линия в России существует. МВД располагает бесплатным номером 8-800-222-74-47 — по нему можно оставить заявление о действиях мошенников. Это важный инструмент, и о нем нужно говорить повсеместно, громко, настойчиво, потому что о его существовании не знает подавляющее большинство граждан. Популяризация этого канала — задача, которую обязаны взять на себя и СМИ, и общественные организации, и сами правоохранители.

Но — и это принципиально важно — «горячая линия» для приема заявлений и «горячая линия» психологической помощи жертвам суть разные вещи. Первая у нас есть. Второй — нет. А она необходима. Исследования в области виктимологии убедительно показывают: человек, прошедший через психологическое порабощение мошенниками, переживает травму, сопоставимую с посттравматическим стрессовым расстройством. Он закрыт, раздавлен стыдом, не способен самостоятельно обратиться за помощью. Ему нужен живой специалист — не следователь, не оператор, а психолог, который выслушает без осуждения.

Убеждена: в рамках СПЧ нам необходимо добиться создания именно такого ресурса — комплексного, межведомственного, с участием Института Сербского, нашего «Белого Интернета», государственных вузов, готовящих юристов и психологов. Это должна быть не линия приема жалоб, а живой институт защиты человека в цифровую эпоху.

— А что делается для предотвращения убийств под воздействием мошенников?

— Пока — бьем во все колокола. Заявляем о проблеме, сотрудники органов внутренних дел ведут разъяснительную работу с населением. Но охват остается катастрофически низким — и тому есть вполне объяснимые причины.

Чего нам критически не хватает — так это живого, прямого, «глаза в глаза», разговора с людьми. Этой работы практически нет. И здесь я позволю себе сказать несколько слов в адрес средств массовой информации.

— Ну уж СМИ-то пишут много о мошенниках.

— Пишут. Но как порой подается материал? С ерничеством, со снисхождением: мол, нашелся очередной простак. А что происходит в этот момент с потенциальной жертвой, читающей этот текст? В ее сознании укореняется то, что социальные психологи называют стигматизирующим стыдом — одним из наиболее парализующих переживаний, блокирующих обращение за помощью. Именно поэтому, по данным исследований, лишь каждый десятый пострадавший от мошенничества заявляет о преступлении в полицию. Девять из десяти молчат. И молчат не потому, что не знают, куда обратиться, а потому что стыдятся. Этот стереотип — настоящий подарок для преступников.

Нам нужна принципиально иная интонация. Каждый лидер общественного мнения должен найти в себе мужество сказать честно: «Знаете, даже я — человек опытный, искушенный — однажды едва не попался». В социальной психологии это называется эффектом нормализации: когда значимый человек признается в уязвимости, он тем самым дает другим разрешение не стыдиться своей. И это, поверьте, меняет все — меняет саму модель поведения потенциального потерпевшего в критический момент.

— Вопрос правоприменения. Мы говорим про этих людей, которые совершают по заданию мошенников преступления, но при этом не властны над собой. И насколько все-таки правильно, когда чаще всего их привлекают к уголовной ответственности, дают большие сроки? При том, что есть экспертиза, которая подтверждает, что человек был уверен, что совершает что-то из патриотических побуждений.

— Практика сегодня в целом ориентирована на наказание — и это логически объяснимо: преступление совершено, психолого-психиатрические экспертизы в большинстве случаев подтверждают вменяемость. Вместе с тем уже появляются единичные приговоры, где суды квалифицируют действия как совершенные под физическим или психическим принуждением. Прецеденты есть, и это важно.

Я не готова утверждать, что один из путей безусловно верен. Если мы сейчас либерализуем практику без должных гарантий — это создаст для мошенников новый инструмент: они начнут целенаправленно вербовать людей, рассчитывая на мягкость правосудия. С другой стороны, ваш аргумент весом. Думаю, практика будет двигаться в сторону большей индивидуализации — к той точности, с которой хирург работает скальпелем, а не топором.

— Правильно я понимаю, что тот, кто стал жертвой мошенников, второй раз не попадется?

— Повторных случаев виктимизации в подобных историях у нас пока не зафиксировано. И это не случайно: пережитый опыт формирует то, что психологи называют приобретенным иммунитетом к манипуляции — человек распознает схему на самом раннем этапе, как иммунная система распознает знакомый патоген.

— То есть как раз на них можно положиться. Так зачем их сажать? Мы погубим молодых людей. А ведь это часто отличники, олимпиадники, спортсмены, волонтеры. Если общество будет уничтожать, получается, что мы доделываем то, что не доделали мошенники?

— С этой логикой я согласна полностью и безоговорочно. Позвольте здесь обратиться к аболиционистской теории в криминологии — широко распространенной в скандинавских странах и опирающейся на убедительную доказательную базу. Один из ее выдающихся представителей — норвежский криминолог Нильс Кристи, с которым мне посчастливилось общаться лично и которого уже, к сожалению, нет с нами: он ушел в 2015 году, оставив после себя школу мысли и несколько книг, перевернувших представления о природе наказания.

Кристи был убежден: жесткость уголовной репрессии в обществе пропорциональна степени личного знакомства людей друг с другом. Там, где люди знают своих соседей, там меньше и преступлений, и тюрем. Это не метафора — это социологический закон, который он методично доказывал на протяжении десятилетий. И статистика скандинавских стран его подтверждает: уровень рецидивизма в Норвегии — около 20%, тогда как в странах с доминирующей карательной моделью он достигает 50–70%. Разница не в строгости приговоров. Разница — в архитектуре общества.

Кристи формулировал центральную идею так: человек становится навсегда и неизменно законопослушным лишь тогда, когда его окружает подлинная социальная забота. Не надзор. Не контроль. Именно забота — как живая ткань человеческих связей, в которой просто не остается места для отчуждения и преступления.

Он любил один образ — и я его часто вспоминаю. Представьте большой красивый дом с множеством прекрасных квартир. Но соседи не знают друг друга. Если туда проникнет преступник, он может делать что угодно, потому что каждый хозяин заперт в своем одиночестве. Никто не заметит. Никто не вступится. Жить в таком доме опасно. А теперь представьте другой — скромнее, может быть, — но в нем каждый знает каждого, и любого нового жильца встречают вниманием и теплом. Здесь чужак не затеряется — его заметят, к нему потянутся. И в его лице дом приобретет не угрозу, а союзника. Вот что Кристи называл «плотным обществом» и что он противопоставлял атомизированному городскому миру, в котором, по его словам, преступность расцветает не вопреки одиночеству, а благодаря ему.

Это и есть модель, которую нам предстоит выстроить. И молодые люди, ставшие жертвами мошеннической манипуляции, — это именно те, кого такая среда способна не только исправить, но и сделать ее хранителями. Люди, однажды прошедшие через психологическое порабощение и вышедшие из него, обладают уникальным иммунитетом и уникальным опытом. Уничтожить их тюрьмой — значит лишить общество тех, кто мог бы стать его самой надежной защитой.

— В России была традиция отдавать на поруки. И я уверена, что за каждого молодого человека, который совершил преступление под воздействием мошенников, готовы были бы поручиться и его преподаватель, и директор школы, и родственник. И то, что он будет на поруках, нам гарантирует, что он окружен заботой.

— Давайте попробуем эту инициативу с вами внедрить. Вместе.