Россиянка 3,5 года судится за возможность не дать бывшему мужу уничтожить их общие эмбрионы

«Я пришла — а мне сказали: вам нельзя»

47-летняя Евгения Смолина с 2022 года пытается добиться права на использование замороженных эмбрионов, созданных в браке. От бывшего мужа, который теперь требует одного — чтобы этих детей не было.

За эти годы женщина прошла не только через суды. Она обратилась, кажется, во все возможные инстанции — от профильных ведомств до тех, кто, в принципе, может повлиять на ситуацию. Писала в Государственную думу, обращалась к уполномоченному по правам ребенка Марии Львовой-Беловой, направляла письма в Минздрав. И даже — к патриарху.

Ответы приходили, но решения до сих пор нет.

Сама история началась в 2018 году. Евгения и ее супруг прошли процедуру ЭКО. Чтобы на свет появился ребенок, Евгения пережила четыре тяжелейшие операции под общим наркозом, серьезную гормональную терапию, продала квартиру.

Сама Евгения — врач, так что заранее знала обо всех возможных рисках для своего здоровья. В 2020 году у пары родился сын. И осталось еще пять неиспользованных эмбрионов.

Два — с хорошими перспективами на размораживание. Но Евгения говорит, что не хочет делить их на перспективных и не очень.

«Для меня это все мои дети. Я хотела бы попытаться дать жизнь всем пятерым. А там — как получится».

Но семья распалась.

В 2020 году муж ушел, когда их сыну было шесть месяцев. Потом вернулся, потом ушел окончательно. Год шел развод — это был уже 2021-й.

«И вот я одна прихожу в клинику — продолжать программу. И вдруг узнаю, что бывший супруг уже подал заявление: запретить мне что-либо делать с эмбрионами. И второе заявление — на их полное уничтожение», — говорит Евгения.

По ее словам, это был шок. Она даже не думала, что он займется этим — и тем более первым делом. С ноября 2022 года начались суды.

«Бывший муж объясняет свое решение просто: он не хочет больше становиться отцом. Не хочет платить алименты и нести какую-либо юридическую ответственность по отношению к этим будущим детям».

Один человек хочет, чтобы дети появились на свет.

Второй — отказывается.

Суды первой инстанции и апелляция встали на сторону женщины. В апелляционном определении  прописано, что судьбу эмбрионов решает пациентка.

В решении было прямо указано: «Признать право истца без ограничений распоряжаться судьбой эмбрионов… признать право на проведение переноса эмбриона без дополнительного получения согласия ответчика».

Фактически суд сказал: раз согласие однажды уже было дано, мужчина не может просто взять и «передумать».

В апелляционном определении содержится ключевая формулировка: «После создания эмбриона обозначенное право следует считать исчерпанным». И еще: «Приоритет должен быть отдан лицу, настаивающему на имплантации».

Суд фактически встал на сторону сохранения эмбрионов — и тем самым на сторону права женщины на материнство, что совпадает с сегодняшней российской риторикой о защите права на жизнь.

Но, несмотря на это, эмбрионы Евгении так и не передали.

Решение суда не было исполнено, а потом его отменили.

«У клиники сменился юридический адрес, и теперь они не принимают оплату за хранение. Говорят — подписывайте новый договор. А я не хочу, потому что не понимаю, что там будет прописано. Я боюсь, что всё «обнулится», и начнутся новые суды. Я готова платить, но они не принимают», — говорит она.

Параллельно дело ушло в кассацию. 30 сентября 2025 года кассационный суд отменил решение суда первой инстанции и направил дело на новое рассмотрение.

«Это понуждение к отцовству»

Именно на этом этапе появляется ключевой аргумент, который сегодня определяет подобные споры на Западе: использование эмбрионов без согласия мужчины — это понуждение к родительству.

Судебная логика проста: нельзя заставить человека стать отцом против его воли.

Но здесь возникает парадокс.

В обычной жизни мужчина может стать отцом вообще без всякого согласия и даже против своего желания — достаточно одного незащищенного секса. И никто не может заставить женщину прервать беременность.

Но в случае ЭКО, где решение принимается заранее и осознанно, мужчина получает право передумать.

То есть чем более ответственным был его шаг — тем легче его отменить.

Евгения рассказывает, как складываются отношения с бывшим мужем:

«Он совсем не общается с нашим ребенком. Сын его не знает. Да, он платит алименты. Но мне от него ничего не нужно. Ни денег, ни участия. Я даже не хочу, чтобы он появлялся — это будет травма для ребенка».

Но его мотивацию уничтожить оставшиеся эмбрионы она, тем не менее, понимает:

«Я уверена, что он боится. Он думает, что если появятся ещё дети, я могу впоследствии подать на алименты. Поэтому ему проще, чтобы этих эмбрионов не было вообще».

Иллюзия выбора

Формально у Евгении есть аргумент.

Если ребенок родится спустя более чем 300 дней после развода, бывший муж не будет автоматически записан отцом.

Но это не решает проблему.

Он остаётся генетическим родителем, и отцовство может быть установлено позже через суд. И даже если женщина убеждает, что не будет подавать на алименты, мужчина вправе ей не верить, тем более что отказ от права ничтожен.

Некоторые юристы предлагают признать мужчину донором биоматериала.

Но это тоже тупик.

Донор — это человек, который изначально сдаёт биоматериал без намерения стать родителем. Здесь этого не было. Это было совместное решение, совместная программа.

И изменить этот статус невозможно.

Российское законодательство четко разделяет данные роли. Донор и пациент — разные юридические категории. Это закреплено в Федеральном законе №323-ФЗ и приказе Минздрава №107н.

Донор заранее подписывает отдельное согласие и не участвует как родитель. Пациенты — это пара, создающая эмбрионы и выступающая будущими родителями.

После создания эмбриона речь идет уже не о биоматериале, а о совместном результате.

И «переписать» эту реальность невозможно. Во всяком случае, подобных прецедентов до сих пор не было.

Тем не менее, такие споры вокруг эмбрионов — не только российская проблема.

По миру — десятки подобных кейсов.

И почти каждый становится прецедентом.

Потому что суды вынуждены отвечать на один и тот же вопрос: что важнее — право не стать родителем, если не хочешь, или право стать им, если другого шанса может не быть?

Великобритания: Натали Эванс — «мой единственный шанс»

История Натали Эванс стала самым известным делом о судьбе эмбрионов в мире — и до сих пор остается эталонной для европейских судов.

В начале 2000-х у молодой британки диагностировали рак яичников. Врачи поставили ее перед фактом: либо срочная операция и потеря возможности иметь детей, либо попытка сохранить хоть какой-то шанс через ЭКО. Натали согласилась на процедуру. Вместе со своим партнером Ховардом Джонстоном она создала и заморозила эмбрионы.

Через короткое время Натали удалили яичники. Она больше никогда не могла стать матерью.

А потом — отношения распались.

И в этот момент ситуация превратилась из чисто медицинской в юридическую трагедию. Джонстон отозвал согласие на использование эмбрионов. Формально — воспользовался своим правом. Фактически — лишил Натали единственного шанса когда-либо стать матерью.

Она пошла в суд. Проиграла. Подала апелляцию — снова проиграла. Дошла до Европейского суда по правам человека.

Ее позиция была предельно простой и звучала предельно обреченно: «Это мои единственные возможные дети».

Она не собиралась привлекать мужчину к ответственности или требовать с него алименты. Но суд рассуждал иначе. Он сослался на закон, который требует согласия обоих партнеров на каждом этапе — вплоть до имплантации. И сделал вывод, который потом станет основой всей европейской практики: нельзя заставить человека стать родителем против его воли.

Даже если цена этого — разрушенная судьба другого человека.

В 2007 году Европейский суд окончательно отказал Натали Эванс. Эмбрионы были уничтожены.

С этого момента Европа фактически закрепила юридическую норму: право не становиться родителем важнее права стать им — даже если шанс единственный.

США: Тереза Ребер — «если не сейчас, то никогда»

Американская практика в таких делах не едина, в большинстве случаев женщинам отказывают сохранять эмбрионы, дело Терезы Ребер стало редким исключением.

Тереза Ребер и ее муж Шейн Рейсс прошли процедуру ЭКО в браке. Позже у женщины также диагностировали онкологию. Лечение оказалось разрушительным для женской репродуктивной системы.

После развода Рейсс заявил: он против использования эмбрионов. Ситуация почти зеркально повторяла британскую историю: у женщины был последний шанс, мужчина детей не хотел.

Но суд в Пенсильвании не стал опираться на формальный принцип «нельзя заставить». Вместо этого применил так называемый «баланс интересов» — попытку взвесить реальные последствия для каждой стороны.

Суд установил: мужчина в будущем может создать семью и стать отцом; женщина — никогда.

И сделал вывод, который кардинальным образом отличался от европейского: право женщины на материнство в данном случае перевешивает право мужчины отказаться.

Суд разрешил использование эмбрионов.

Это решение показало: возможна и другая логика — не формальная, а человеческая, учитывающая реальную цену для каждого участника.

Израиль: Наама Нахмани — «право на материнство важнее»

В истории Наамы Нахмани суд также встал на сторону женщины.

Дело рассматривалось Верховным судом Израиля. Сначала решение было вынесено в пользу мужчины. Но затем — после пересмотра — суд изменил позицию.

Он учел: эмбрионы уже созданы, женщина не имеет других возможностей стать матерью, мужчина может реализовать свое право на отцовство в будущем.

И также принял решение, что право женщины на материнство в данном случае должно иметь приоритет.

Это решение часто называют «самым гуманистическим».

Эти три истории — не просто юридические прецеденты, а три разные модели ответа на один и тот же вопрос.

Европа выбрала формальное правило и стабильность. США балансируют между принципом и ситуацией: чаще вынося отказ, но возможны исключения. Израиль признает приоритет материнства, особенно если это единственный шанс.

Между тем в мире уже обсуждаются идеи, которые могут заменить существующие юридические правила. Например, требовать с партнеров подписание так называемого «Irrevocable consent» (неотзывного согласия), когда после создания эмбриона отказаться от его использования уже нельзя. Или прогнозировать сценарии заранее, прописывать в договоре не только что делать с эмбрионами в случае развода, но также при смерти одного из родителей или конфликте между ними. Также предлагается замораживать женщине не только эмбрионы, но и яйцеклетки, а также эмбрионы с донорской спермой, права на которые в случае чего остаются только за женщиной. Но здесь возникает этическая дилемма, не все мужчины на это соглашаются, так как получается, что они для женщины не так уж и важны, и у женщины остается план «Б».

Ну и, конечно, многие сходятся на том, что приоритет женщины при «последнем шансе» должен быть первичен. Однако это требует признать, что свобода мужчины может быть ограничена ради шанса женщины, к чему западная юриспруденция не готова.

Россия сейчас находится между этими моделями.

С одной стороны — европейская логика отказа. С другой — попытки учитывать реальные последствия.

Дело Евгении — один из первых случаев, где дело вообще дошло до суда и суд попытался встать на сторону сохранения эмбрионов.

Но окончательного ответа нет.

«Я уже пять лет бьюсь за то, чтобы эти дети появились на свет, — говорит Евгения. — Время идет. Шансов на успешную разморозку становится все меньше. Но я все равно буду биться до последнего».

«Когда говорят, что право мужчины важнее, у меня вопрос: а где тогда мое право? Я проходила через все процедуры, потратила здоровья гораздо больше, чем бывший муж, почему в итоге решать должен он? Я, может быть, не права. Может быть, зря все это делаю. Но я не могу остановиться. Потому что для меня это уже мои дети».

Когда право отстает от жизни

История Евгении — это не просто спор. Это столкновение права с реальностью.

Технологии уже позволяют создавать жизнь вне тела. Замораживать ее. Возвращаться к ней спустя годы. Но право устроено так, будто этого нет. И здесь право упирается в предел. Потому что оно не умеет учитывать время.

Женское время ограничено. Мужское — нет.

И в результате формальное равенство превращается в фактическое неравенство.

Свобода одного реализуется за счет утраты времени и здоровья другого.

Церковь говорит: именно такие неоднозначные ситуации и показывают, что человек вмешивается в процессы, к которым не готов ни морально, ни этически.

Потому что остается нечто третье — эмбрионы, судьба которых оказывается в подвешенном состоянии.

И вопрос уже не в том, правильно это или нет.

А в том, что с этим делать.

Уничтожить их или разрешить им появиться на свет?

Ведь за этим спором стоит не абстрактный принцип.

А будущий человек.

И его право — родиться.

Кассация вернула дело Евгении Смолиной на новое рассмотрение. Повторно рассмотрев спор, суд первой инстанции 6 марта 2026 года вынес решение, которое не удовлетворило ни одну из сторон, Следует учесть, что суды рассматривают не спор о праве на материнство, жизнь или смерть эмбриона, а квалифицируют подобные дела как товарно-денежные отношения, связанные с защитой прав потребителей, возникающие из договоров в сфере медицинских услуг,  фактически  оставив сегодня вопрос о судьбе эмбрионов неразрешенным.

МНЕНИЯ ЭКСПЕРТОВ

Юлия Мищенко, юрист:

«Сейчас мы имеем, по сути, неисполнимое решение: отказано обеим сторонам. Использовать эмбрионы истице нельзя, уничтожить по требованию бывшего супруга — тоже отказано. Они как будто остаются вне правового поля.

Создается ощущение, что суд просто не захотел брать на себя ответственность. Любое решение — риск.

Тем временем время работает против Евгении. Эмбрионы хранятся с 2019 года, шансы снижаются. Стоимость процедур растет.

Пока нет четких правил, каждое такое дело становится экспериментом. Но цена этого эксперимента слишком высокая».

Иерей Федор Лукьянов, глава Патриаршей комиссии по вопросам семьи, защиты материнства и детства:

«Проблемы, которые пытается решить технология ЭКО и другие виды вспомогательных репродуктивных технологий, не новы — это прежде всего бесплодие. Но в данном случае на эту проблему накладывается еще несколько — ЭКО не лечит, а как бы «обходит» бесплодие, в то время как бесплодие в 95% случаев может быть вылечено и восстанавливается естественная способность к деторождению. Вот только сегодня найти клинику, где действительно лечат бесплодие, очень сложно — эта ниша захвачена клиниками ЭКО, которые, в отличие от настоящего лечения бесплодия, вовсе не склонны информировать пациента о возможных последствиях ЭКО, в том числе онкологических осложнениях, которые, увы, нередки. 

Вторая проблема, что подобные технологии предполагают возможность зачатия нескольких эмбрионов, как здоровых, так и не очень, что порождает массу проблем, как нравственных, так и юридических, в случае, например, развода родителей. Зачатый ребенок фактически становится вещью, за обладание которой разыгрываются нешуточные баталии. При этом ребенка никто не спрашивает, хочет ли он, например, быть замороженным на неопределенное время, что предлагают многие коммерческие фирмы. Детей замораживают, уничтожают, их хранят за деньги — и все это, на мой взгляд, отдает духом экспериментов на людях, осужденных всем миром после победы над фашистской Германией».