Не может увидеть могилу сына: история матери из Донбасса, которая годами добивается документа о смерти

Но есть вещи, к которым нормальный человек не имеет права привыкнуть.

К тому, что мать четыре года не может получить свидетельство о смерти собственного сына. И не знает, как перевезти его останки из Украины в Россию, чтобы было куда ходить на кладбище…

Есть странная особенность человеческой памяти. Она старается не вспоминать боль.

Зато хранит то, что было до нее. Поэтому люди продолжают верить: «Мы вернемся домой». Хотя сами понимают, что возвращаются совсем в другое место.

Кажется, будто главная проблема беженцев — это отсутствие жилья. На самом деле жилье только вершина айсберга. Под ним нередко лежит бесконечная бюрократия. Утерянные архивы. Неоформленные дома. Наследства, которые невозможно получить. Сгоревшие и пропавшие документы. Есть беженцы, которым приходится через суд доказывать, что они вообще родились. Или что их близкие действительно погибли.

Это бесконечное ожидание разрешения жить. Постепенное привыкание человека к временному.

Сначала люди думали, что поживут в пункте временного размещения неделю. Потом незаметно прошло четыре года. Самое страшное слово последних лет — не «эвакуация». Самое страшное слово — «пока». «Пока поживем так». «Пока не будем строить планы». «Пока будем снимать»...

А жизнь тем временем проходит.

Настоящая цена человеческого несчастья измеряется не разрушенными зданиями, а тем количеством обычной жизни, которой больше не будет.

Не сыгранными детскими днями рождения. Не посаженными деревьями. Не купленными шторами. Не отпразднованными новосельями и свадьбами.

И когда люди говорят об этом, ты не знаешь, что сказать им в ответ.

Именно поэтому следующую историю семьи беженцев я почти не стала редактировать. Мне просто нечего добавить.

Любое чужое слово рядом с такими признаниями кажется лишним. Лучше просто дать человеку выговориться.

Дальше — почти без правок.

Так, как рассказала сама женщина.

История Виктории О.

До сентября 2022 года у нас был свой дом в Красном Лимане, это Донецкая область. Весной 2022 года Красный Лиман после боев заняли российские войска. У нас была самая обычная жизнь: муж, дети, хозяйство, планы. Мы никуда не собирались уезжать. Даже представить не могли, что однажды будем искать не работу или новую мебель, а просто место, где можно переночевать.

9 сентября 2022 года моя жизнь закончилась... Муж, десятилетний сын Володя (имя изменено. — Е.С.) и кум ехали на машине и подорвались на противотанковой мине. Сын и кум погибли сразу. Мужа успели эвакуировать в Старобельск. Мне до сих пор трудно произносить это вслух. Кажется, если сказать все это еще раз, боль снова станет такой же, как тогда…

На следующий день Виктории должны были выдать документы о смерти сына. Но за эту ночь жизнь успела рухнуть еще раз. Началась срочная эвакуация, российские войска покидали город. Администрация, полиция, больница — все уезжали.

Виктория спасала тяжелораненого мужа. И в этот момент не могла думать о бумагах на погибшего ребенка. Когда спустя время появилась возможность искать документы, искать было нечего и негде.

Архивы были утрачены. Следы трагедии словно растворились вместе с городом, куда они так больше и не вернулись…

Мы сами не выбирали, оставаться или уезжать. Нас вывезли в пункт временного размещения в поселке Веселое. Если бы не добрые люди, не знаю, что с нами было бы. Нас встретили не палатками и очередями, а уже подготовленной комнатой. Тогда это казалось настоящим чудом.

Я никогда не забуду Танюшу, которая возила гуманитарную помощь. Она привозила вещи детям, старикам, инвалидные коляски, все, что было необходимо. Потом, когда мы сняли дом, она продолжала помогать — постельным бельем, бытовыми вещами. Позже появилась еще одна женщина — Валентина. Благодаря ей мужу смогли организовать операцию, и в Краснодаре ему поставили слуховой имплант.

Потом мы жили в разных местах. Сначала в Веселом. Потом хозяйка предупредила, что дом продается, и пришлось снова переезжать. Некоторое время нас приютила кума. Затем переехали в Нижнее Теплое, потом в Верхнее Теплое, где нам дали небольшую квартиру. После этого решили ехать в Воронеж — надеялись, что там мужу будет проще пройти лечение и восстановление. Но жизнь снова распорядилась по-своему. Чтобы решать вопросы с документами и компенсациями, пришлось возвращаться ближе к дому — в Луганскую народную республику. Здесь мы и живем пока.

За весь разговор Виктория почти ни разу не сказала: «Мне было страшно». Не сказала: «Я не выдержала». Или: «Я плакала». Она просто перечисляла по порядку события. Словно четыре года у нее не было права на горе.

И только где-то между этими бесконечными «надо» прорывалось одно-единственное: «Я четыре года не могу попасть на могилу к сыну».

До Красного Лимана сейчас от нас около двухсот километров. Сейчас Лиман — территория Украины. Вернуться туда мы не можем. Там уже нет дома, каким мы его помнили. Возвращаться, по сути, некуда…

Но самое тяжелое — это даже не потеря дома. Четыре года я не могу попасть на могилу своего ребенка… Потому что она на украинской территории, а я в России. Свидетельства о его смерти у меня тоже нет, потому что нет подтверждающих документов.

Мы ездили в Донецк, обращались в полицию, в морги. Нам отвечали, что никаких сведений не сохранилось…

Только спустя два года после трагедии через знакомых мне удалось передать образец ДНК в Лиман. Там после экспертизы нашли могилу сына. Пришли документы, подтверждающие смерть. Но они оформлены на украинском языке.

Теперь их нужно здесь перевести, нотариально заверить, а потом через наш российский суд добиваться признания его смерти, чтобы наконец получить российское свидетельство.

Но даже это невозможно сделать сразу. Сначала необходимо получить официальные отказы из загсов, подтверждающие, что на данный момент свидетельства о смерти Володи нет ни в российских реестрах, ни в ДНР. И только после этого можно обращаться в суд.

Все, что я хотела бы, это оформить все документы и получить возможность кремировать Володю, забрать его прах туда, где будет жить наша семья. Но где это будет, я пока не знаю.

Как мы живем сейчас? У нас нет своего дома, и мы не знаем, когда он появится.

Пока мы живем в небольшом съемном жилье. Хозяйка не берет с нас плату за аренду. Она верующий человек и сказала: «Платите только коммунальные услуги». Для нас это огромная помощь.

Очень хочется иметь свой угол. Когда появляются какие-то небольшие деньги, ловишь себя на мысли: «Вот сейчас бы обои купить, поклеить…» И сразу себя останавливаешь. Потому что дом все-таки чужой. И ты не знаешь, что будет завтра. Стараешься не прирастать к месту. Потому что в любой момент может случиться всякое…

Мы спрашивали, нельзя ли получить хоть какой-нибудь пустующий дом. Здесь много брошенных, хозяева которых уехали. Но нам объяснили, что они не оформлены, поэтому передать их невозможно.

Мы нашли один вариант для покупки. Планировали использовать компенсацию за ранение мужа и взять небольшой кредит. Но как только решились, мужу перестали платить зарплату. Покупку пришлось отложить.

Как мы живем? Муж работает разнорабочим на ферме. Предприятие, скорее всего, обанкротится. Боюсь, что снова придется искать, где можно заработать, чтобы как-то прожить.

Сейчас дома в нашем поселке стоят примерно от миллиона двухсот тысяч рублей. За меньшие деньги тоже можно найти, но туда придется вложить очень много. А есть и совсем дешевые — за семьсот или девятьсот тысяч, но они находятся в таких маленьких населенных пунктах, где до школы и автобусной остановки просто так не добраться.

Наша младшая дочь в этом году окончила первый класс. До школы ей идти около полутора километров. Летом я вожу ее на электровелосипеде, который подарил муж. Зимой ходим пешком или помогают соседи, которые возят своего ребенка на машине.

Я сама пока не работаю. Живем на пенсию свекра, на детские выплаты, помогают друзья, волонтеры. Кто картошку привезет, кто лук, кто домашние заготовки. Покупаем продукты там, где дешевле, стараемся делать запасы на несколько месяцев.

Я не люблю жаловаться. Мы не голодаем. Дочка одета, обута, сыта. Конечно, хочется верить, что когда-нибудь удастся получить положенную компенсацию за погибшего сына. Может быть, тогда мы наконец сможем купить дом. Но для этого надо получить сперва свидетельство о его смерти, а с этим — видите, сколько проблем.

Что для меня означает слово «возвращение»? Понятно, что это уже не возвращение в Красный Лиман. Это совсем другое. Вернуться к нормальной жизни. Вернуть ребенку чувство безопасности. Вернуть семье свой дом. Пусть небольшой. Но с огородом. Будем стены красить сами, поклеим наконец обои, и чтобы больше никогда не думать о том, что завтра тебя могут попросить уйти.

После всего пережитого я начала понимать: счастье — это когда все просто живы…

Они возвращаются

«Мы знаем эту семью и их историю с самого начала с 2022-го, — рассказывает Анастасия Кульпетова, работающая в правозащитной организации «Ясное дело», помогающей беженцам Донбасса. — После такой трагедии невозможно просто выдать гуманитарную помощь и уйти. Людям нужна длительная поддержка, чтобы они смогли постепенно вернуться к нормальной жизни.

Сейчас для семьи главное — обрести собственный дом, завершить оформление всех необходимых документов, в том числе связанных с инвалидностью и пенсионным обеспечением, а также добиться положенных компенсаций».

Но сопровождение — это не только юридическая помощь. Надо постоянно решать повседневные вопросы, искать подходящее жилье, поддерживать, когда возникают очередные трудности.

«Конечно, пережитое невозможно забыть. Но эта семья не сдалась. Они учатся жить заново. И мы надеемся, что однажды они смогут почувствовать твердую почву под ногами и сказать, что справляются сами».

Обратный поток беженцев на Донбасс действительно существует. Только выглядит он совсем не так, как можно было бы представить.

Большинство людей, которые в 2022 году уезжали в Ростовскую, Воронежскую, Белгородскую области, начали постепенно возвращаться обратно. Не обязательно в свои города — чаще просто на более безопасную территорию ЛНР, но ближе к привычным местам.

Прежде всего возвращаются семьи с детьми. Не потому что им легче. Наоборот. Детям нужны школа, поликлиника, одежда, кружки. Но именно семья заставляет взрослого человека снова строить жизнь. Там, где одиночка готов бесконечно жить в ожидании, семьи ищут работу. Используют материнский капитал для покупки жилья. Отправляют детей в детский сад и школы. Делают все, чтобы слово «временно» перестало определять их жизнь.

Есть и еще одна категория — те, кто возвращается к своим старикам. У пожилых редко получается начать новую жизнь в чужом месте. Они тяжелее переносят переезды, хуже привыкают к незнакомым людям и новым домам. Иногда взрослые дети приезжают обратно только потому, что оставить мать или отца одних на руинах просто невозможно.

Есть заблуждение, что самое трудное — уехать. На самом деле самое трудное начинается потом. Когда человек возвращается.

Потому что возвращение не заканчивается в тот момент, когда автобус останавливается на автостанции. Оно продолжается месяцами. Иногда — годами.

Как рассказывают правозащитники, помогающие бывшим беженцам освоиться, если старый дом уцелел — это уже удача. Даже если в нем выбиты окна, течет крыша и нужно начинать ремонт с нуля, люди готовы жить среди строительной пыли. Компенсации за полностью утраченное жилье существуют, но не везде, и получают их далеко не все, а реальность оказывается сложнее любых расчетов. За последние годы стоимость недвижимости в тех же Луганске и Донецке выросла настолько, что полученных выплат часто недостаточно для покупки нового жилья. Особенно тяжело приходится семьям без детей, которые не могут использовать материнский капитал. Поэтому многие продолжают жить там, куда когда-то приехали «на время». В съемных домах или у родственников. Или, как семья Виктории, в жилье, которое им безвозмездно предоставили совершенно чужие люди.

«Пока…» Четыре года назад это «пока» казалось короткой остановкой. Сегодня для тысяч людей оно стало образом жизни. Наверное, именно поэтому, разговаривая с беженцами, я все реже спрашиваю, когда они вернутся домой.

Потому что понимаю: многие уже оказались настолько близко к дому, насколько это вообще возможно.

И теперь мечтают не о прошлом, а о будущем, в котором больше никогда не придется собирать свою жизнь заново.