Любовь и радиация: как девочка из «золотой молодежи» отправилась в Чернобыль

«В зале сидел Брежнев»

— О вас пишут, что вы из «золотой молодежи». Что это означало в вашем случае?

— Не знаю, почему именно так пишут. Семья — интеллигенция, дедушка был пионером советской геофизики, зампредседателя первой комплексной экспедиции Академии наук по поиску урана, работал в «сотне Курчатова» — сто ученых со всего Союза, которые разрабатывали атомную бомбу. В 1947 году дедушка за это получил дачу в Абрамцеве и квартиру на Фрунзенской, где я родилась. Он был главным инженером первого главка Минсредмаша — засекреченного министерства, на котором не было даже вывески. Многие думали, что там больница, потому что туда все время «скорые» приезжали — у людей на работе случались инфаркты. Именно это министерство отвечало за создание атомной бомбы.

— С кем вы дружили в детстве?

— В школе училась с детьми министров, членов ЦК партии… Сейчас «золотая молодежь» — понятие размытое, но в нашем случае это были не ребята из рок-тусовки или курящие травку, а дети из элитных семей.

— Какие у вас вообще были планы на жизнь?

— Хотела стать актрисой или певицей, потому что занималась в ансамбле имени Локтева — уникальный коллектив, в котором были и хор, и оркестр, и хореография. Много ездили за границу — Япония, Франция, Нидерланды, выступали на правительственных концертах. С детства помню себя на сцене Большого, Кремлевского Дворца съездов, КЗЧ. В зале — Брежнев. Встречали звезд — Лещенко, Кобзона, Ротару…

— Но окончили в итоге журфак МГУ.

— Да, журналистика была отчасти как еще одна форма власти — модно и очень круто. В планах было делать карьеру, и начала я хорошо. Сцену я любила и решила, что как журналист тоже могу связать себя с этим. Окончила журфак по специальности театральная критика. Складывалось все прекрасно, мне повезло: после второго курса меня отправили на практику в Горький, ныне Нижний Новгород, я сама туда попросилась, потому что было интересно посмотреть на закрытый город, где жил академик Сахаров, туда иностранцев не пускали, и было любопытно, что это такое. Совпало так, что там тогда снимался фильм «Болдинская бессонница» со Смоктуновским, о пушкинской Болдинской осени. Я познакомилась с главным редактором местного телевидения, автором сценария, он меня позвал в Болдино на съемки — ухаживал. Мне лет 19 было. Я там со всеми подружилась, помогала как могла: что-то приносила, ветки трясла для кадра и водой из ведра сверху поливала — весело было!

— Со Смоктуновским тоже дружили?

— Он тогда был страшно популярен после «Берегись автомобиля» и других фильмов, интервью никому не давал, потому что считал, что журналисты его извращают. А со мной пообщаться для интервью согласился! По приезде в Москву я пошла на факультет, там внизу тогда была читалка с подшивками центральных и иностранных газет. Стала перелистывать их и выбирать материалы по теме культуры, которые мне больше всего нравятся. Остановилась на «Советской России». Позвонила туда по справочному телефону и сказала: «Здравствуйте. Я Надя Петренко, у меня есть интервью со Смоктуновским». Меня переключили на отдел культуры, в итоге текст ушел в печать. Меня тогда чуть ли не единственную (других случаев я не знаю) распределили после учебы в отдел культуры центральной газеты. Потом в том издании сменилось руководство, люди начали уходить, я договорилась с бывшим главным редактором, чтобы меня взяли в другое издание — «Книжное обозрение», туда ушли некоторые прекрасные журналисты, которых я знала. Но мне там нравилось меньше.

Я оказалась в «старческой» газете, где не было той шикарной молодежной движухи. Но вообще-то жизнь отчасти пошла под откос, потому что я встретила любовь.

«В Чернобыле я работала горничной»

— Так неужели правда, что в Чернобыль вы отправились из-за мужчины?

— Как жена декабриста! Да, я была девушкой инженера.

— А стоил ли мужчина того? Что вы теряли?

— Оно того стоило хотя бы потому, что я книжку об этом написала. Как правило, люди, прожившие вместе долго, уже не могут оценить отношения однозначно. Короткие же истории чаще оставляют ощущение: «не стоило и начинать». Больше я ничего об этом сказать не могу… А теряла я все — Москву, карьеру, все, что было.

— Какой у вас был план, когда, бросая здесь все, отправлялись туда?

— Никакого, просто влюбилась так, что даже не представляла себе, как без него жить. У нас непростая была жизнь — Володя был женат, и нам надо было скрываться. А я ведь всегда была очень правильная! Но нам так хотелось быть вместе! Поэтому мы уезжали на дачу, откуда на работу не приедешь — я брала больничные, пропускала, меня буквально «пинали ногами», мол, загуляла. С должности штатного корреспондента ушла на договор, появилось время. А потом Вовка уехал в Чернобыль, а я поехала посмотреть, как он там живет. По сути — в пустоту. Хотя отчасти я привыкла планировать свою жизнь, поэтому заранее позвонила знакомым, поспрашивала, есть ли контакты в зоне ЧАЭС, чтобы — возможно — устроиться там на работу. Но оставаться я там не собиралась, думала, приеду, сделаю репортаж, и все. А на месте предложили устроиться. И потом, рядом вздыхал мой возлюбленный, который кричал, что без меня там не сможет. Я была готова на все.

— Что было самым страшным там?

— Неизвестность, непонятная тебе среда, которая так же прекрасна, как и в «чистой зоне». Чернобыль — хороший, зеленый город, провинциальный. И когда ты понимаешь, что привычные предметы, приносящие тебе психологический комфорт, потенциально могут тебя погубить, это страшно. Ты сел на стул, а тебе говорят: «Он грязный». Это значит, что на нем есть частица, которая, извините, тебе к заднице прилипла, и что с тобой из-за этого может случиться, ты не знаешь. Психика играет злую шутку — все, что должно было давать силы, может тебя убить, и ты не знаешь, когда и как. Начинаешь бояться дышать, потому что тебе сказали, что в воздухе летают горячие радиоактивные частицы, которые могут попасть в легкие, и тогда рак обеспечен; бояться смотреть на солнце, потому что говорят, что можешь ослепнуть.

— А люди?

— В них вдруг проявлялось то, что прежде скрывалось.

— Например?

— Зависть, злоба, бесхозяйственность, безответственность, ложь, предательство.

— Чего ожидали от поездки?

— Никто не знал реальной ситуации. Мы читали газеты, и складывалось впечатление, что я еду в зону героизма, самопожертвования, подвига. И я думала, что буду приносить там пользу. Здесь-то я брала интервью у актеров, писала о кино и спектаклях, а там — «мы мир спасаем, социально значимое дело делаем». Приехала я туда в середине 1987 года, когда там уже многое изменилось после самой аварии.

— Как отличалась ваша ежедневная рутина там от той, что на «большой земле»? Много времени и внимания уделяли защите?

— Рабочий день у нас был официально восьмичасовой, а на деле с 8 утра и до 8 вечера, но заканчивали мы иногда и позже. Защиты от радиации никакой не было, респираторы висели на деревьях, мы их особо не носили. У меня есть фотографии, где я в самом страшном месте после реактора и третьего блока, в рыжем лесу, без респиратора, а сзади те ребята, которые его выкорчевывают и захоранивают, тоже без респираторов.

— Читала полудетективную историю, что вы были трудоустроены как горничная, хотя продолжали заниматься журналистикой. Как так вышло?

— Да, именно так. Меня устроили как горничную, но номинально — не было вакантных журналистских мест. А работала по специальности.

— Была еще и работа на радио ведь?

— Да, сначала я работала в отделе информации, а в 1988-м в зоне открылось местное зонное радио. Слушатели — ликвидаторы. Рассказывали им обо всем: новости, приезд артистов, музыкальные передачи. Очень многое пришлось постигнуть и освоить. Я ведь не по своей теме там работала — пришлось разбираться в физических и химических законах, элементах, писать про пусконаладочные работы. Откуда мне тогда было знать, что это такое? Управление строительства, транспортное управление, различные цеха — во все нужно было погрузиться. Но в 23 года нормально голова работает! Сейчас, когда открываю свои записи тех лет, приходится искать в Интернете различные аббревиатуры. Господи, думаю, я же знала все это тогда!

— Вы же не постоянно находились в зоне отчуждения ЧАЭС?

— Работали вахтовым методом, ведь запрещено было там постоянно находиться. Организм должен был вывести все накопленные радионуклиды. Не выводилось только что-то совсем тяжелое. Нас вывозили оттуда — подышал «нормальным» воздухом, вернулся в зону. У нас вахты отличались от инженерных, у меня 15 дней в месяц в чистой зоне, а у инженеров — 8.

— А как у вас проходил период адаптации по возвращении в чистую зону?

— Об этом будет во второй книге. Но во время межвахтового отдыха были тяжелые моменты. Я приезжала сюда и расстраивалась, потому что понимала, что происходящее не то, чего я ожидала. Бывало и наоборот, когда хотелось обратно в Чернобыль. А так, до сих пор осталась привычка постоянно руки мыть.

«Я шизофренический оптимист»

— За что вам обидно?

— За людей, которые отдали свое здоровье, а в итоге не получили ни должного внимания, ни уважения. Когда мы только вернулись из Чернобыля, нас уважали, но это быстро закончилось, а ведь люди реально очень сильно пострадали. Многие умерли — я с ними не успела увидеться. Страшно, что забыли, вычеркнули из памяти подвиг людей, которые собой заслоняли мир.

— Ставлю себя на ваше место. Я боялась бы стать матерью, наверное. Знаю, что у вас прекрасная дочь, но был ли страх, что после полученной дозы радиации могут быть проблемы?

— Нет. Я всегда надеюсь на лучшее. Я шизофренический оптимист! Так что не было боязни возможных патологий. Наблюдалась все время беременности, естественно, ну а после мне щитовидку вырезали — активизировалось ее поражение, вырос зоб, как у детей в Чернобыле, поставили диагноз онкология. А у дочери все хорошо.

— Знаю, что вы до сих пор наблюдаетесь не только у врачей, но и ученые вами занимаются.

— Да, изучают мой геном уже много лет и все никак не могут остановиться!

— Два года в Чернобыле и увиденное там во время ликвидации поделили жизнь на до и после?

— Нет, таким событием стал для меня переезд во Францию. Чернобыль скорее был как один из естественных периодов жизни. Есть детство, школа, университет, потом два года в Чернобыле — один из этапов моего жизненного пути.

— Что сложнее — адаптироваться к своеобразной жизни в зоне или к нормам жизни в другой стране?

— Наверное, это не совсем эквивалентно, но во Франции мне было сложнее. Трудно было и в Чернобыле, но там не было языкового барьера и другого менталитета. Адаптация к жизни во Франции заняла больше времени, чем к чернобыльской реальности. Хотя по болезненности и шоковости — примерно одинаково. И там, и там понимаешь, что ты ничего не понимаешь.

— Психологические потрясения после Чернобыля до сих пор дают о себе знать или время действительно лечит?

— Я всегда была пишущим человеком. И в зоне я делала записи, которые теперь стали книгой «Чернобыль, любовь моя». Эти записи — род самопсихоанализа, они меня выручали, потому что каждый раз на все происходящее я смотрела как на сюжет для романа-размышления. Когда мой муж начинает на меня наезжать, ревновать, я ему тоже говорю: «Садись и пиши». Каждому советую!

— Знаю, что у вас был сценарий для фильма о Чернобыле, но во Франции работать с материалом отказались — якобы неинтересная тема. Почему же?

— Пошла не к тем, не разобралась, кому предлагать. Вроде бы друзья, вроде все хорошо, но им показалось, что это неинтересно.

— Ставлю себя на ваше место и все же не понимаю, как именно справляться с пережитым.

— Не зацикливаться! Написала, посмотрела на себя со стороны, словно это не ты, а кто-то другой. Интересно так! И это очень выручает. И писать желательно с чувством юмора, даже если не очень смешно, стараться писать смешно. Думаю, как таковой травмы у меня все же не было. А книга, которую я в конце концов написала, — это долг перед людьми, которые были там со мной, которых я любила. Сейчас почти никого уже нет в живых, мало кто остался. В память о них важно было все проговорить на бумаге. Возможно, это одно из моих предназначений — говорить о том, чему я долгое время была свидетельницей, не 5 минут, не 5 дней. Все видела изнутри. Написать не чтобы обвинить, а чтобы помнить. А как дальше жить? Да прекрасно! Смотреть вокруг широко раскрытыми глазами, впитывать в себя новые впечатления и эмоции, а не зацикливаться на старых. К психологическому травматизму ведет не пережитое, а именно зацикливание. Нужно менять жизнь и создавать новые воспоминания!