Иран за колючей проволокой: репортаж с границы, написанный в 2008 году — в то время, когда уже звучали разговоры о войне

Незабытый полк

— Как думаешь, сестра-джан, третья мировая война когда будет? — ползем на джипе по скале с черепашьей скоростью, по крутому склону под углом 45 градусов.

От мелькания поворотов тошнит. Не вписаться в них — раз плюнуть, две машины впереди нас день назад ковырнулись в пропасть. Их ещё не вытащили.

Километров тридцать, или около часа пути, остается до границы СНГ с Ираном. С тем самым Ираном, чье оружие массового поражения — а вернее, его отсутствие, — так возбуждает Америку и как кость в горле мешает реализации проекта «Великий Ближний Восток» — идеи полного контроля Запада над нефтяными регионами.

На Генеральной Ассамблее ООН без устали говорят об Иране, лидеры “шестерки” собираются исключительно по этому поводу…

Так что вопрос о третьей мировой здесь и сейчас, в районе армянского города Мегри, где квартирует погранотряд ФСБ России, охраняя покой чужих государств, как никогда актуален.

“Когда Ирак с Ираном воевали, еще в восьмидесятые, во время бомбардировок белая пыль поднималась столбом и часами оседала в воздухе”, — вспоминают местные жители.

Россия с Ираном напрямую не соседствует. Запылиться нам вроде бы не грозит. Но стерегут армяно-иранскую границу, на которую я еду, по давнему договору о дружбе и сотрудничестве именно наши, российские пограничники.

Нет, не отвечу я так сразу, шофер, начнется она все-таки или нет, эта самая третья мировая. Лучше на дорогу смотри!

Я робко постучалась в погранотряд — низенькое здание с не требующей лишних пояснений надписью “Россия” на торце, и… замерла.

Честно говоря, московскую журналистку здесь не ждали.

На КПП потребовали документы. Поинтересовались: знаю ли я, где в Москве находится улица Кантемировская, — у дежурного на посту там товарищ квартиру снимал. И до выяснения личности предложили по-восточному наперсток кофе.

Картинка из “1001 ночи”. Пью черный кофе, а через колючую проволоку, прямо посередине реки Аракс, начинается великая Персия. Которая являлась великой и в те далекие времена, когда не было ни НАТО, ни Генеральной Ассамблеи ООН, ни, страшно сказать, самих Соединенных Штатов.

«Шаганэ ты моя, Шаганэ!”

На пыльных скалах налеплены друг на друге нищие лачуги.

Проживают в этих лачугах (как уверяют) сплошь нефтяные миллионеры. Которые все еще не умеют ни писать, ни читать.

— Да им и электричество недавно провели. А до этого люди в темноте сидели, только и слышно было вечерами, как мулла призывал к намазу, — рассказывают погранцы. — Ни машин местные не видели, ни цивилизации — ездили на двугорбых верблюдах. Сейчас хоть наши помогают ГЭС строить, а иначе так бы и жили дальше в каменном веке!

Из достопримечательностей здесь только скалы, жара и нейтральная полоса. В советские времена железная дорога была в скалах, туннель прорублен — за ночь можно было домчаться до Еревана…

Зато на той стороне границы бензин стоит всего десять рублей за литр. А на нашей, эсэнгэшной, армянской — пятьдесят рублей (в ценах 2008-го года - авт.). Поэтому каменный век Ирана мне очень даже нравится. Он похож на коммунизм.

А сам Иран — на малыша, который играет в песочнице и ведать не ведает, почему это вдруг взрослые цивилизованные дядьки нацелились в него из автоматов? Хоть кто их, персов, знает. Может, они только притворяются наивными в своих лачугах, а сами, как утверждают американцы, все-таки прячут в этих хижинах атомные бомбы?

Вон как они в позапрошлом веке с нашим писателем Грибоедовым нехорошо поступили...

Справедливости ради стоит заметить, что после 1828 года и заключения Туркманчайского мира иранцы с русскими никогда не враждовали, соблюдая условия мирного договора. Да и сейчас граница эта спокойная.

Иранская нефть и товары в Армению поступают согласно контрактам. В отличие от нефти российской, которая идет через Грузию и чье количество и качество напрямую зависит от тбилисского руководства. Во время пятидневной войны с Южной Осетией грузины кран перекрыли. Два дня топлива не было.

В Армении были бы рады, если бы Иран продавал им еще больше природных ресурсов. Тогда они могли бы стать гораздо самостоятельнее во внешней политике.

“А мы поэтому находимся почти что в экономической блокаде, — вздыхают армяне. — С одной стороны — Азербайджан, наш давний соперник, с другой — Грузия. Единственные соседи, с которыми нормально все — иранцы, но если у них начнутся проблемы с Америкой…”

До столицы Тегерана отсюда довольно далеко, кстати. Но во многом благодаря присутствию русских в этом районе ЧП почти не бывает.

А если завтра война? Ну, только что белая пыль осядет в воздухе.

Живая граница и мертвая

Последнее, что мне удалось сфотографировать, — магазинчик с вкусными беляшами у входа на КПП. Все остальное на границе снимать строго запретили. Засекречен памятник Дзержинскому ростом примерно в треть от своего лубянского коллеги. “Заметьте, мы его и в трудные времена не убирали!”

Засекречен самодельный бассейн “Нептун”. После дежурства на шести здешних заставах в него лезут купаться все желающие. “Это у нас осталось всего шесть застав. А раньше их было шестнадцать, но в трудные времена убрали”.

Сейчас погранотряды, стерегущие внешние рубежи Республики Армения, смешанные. Офицеры в них — россияне. Рядовые — местные. Пока.

Потому что все кавказские мальчики после выполнения своего воинского долга как правило уезжают работать в Москву.

“У меня мама с папой в Иванове, обещают там невесту найти, как дембельнусь”, — улыбается 20-летний Артур Киканян, лучший повар заставы Багаран, что на другой, полностью закрытой армяно-турецкой границе.

На ней, кстати, тоже стоят наши.

Хлипким мостиком дружбы между двумя народами. У армян с турками почти сто лет нет отношений. Первые обвиняют последних в геноциде и еще в том, что в 1923 году турки отобрали гору Арарат.

В отличие от турецкой границы, неживой, будто высохшей, иранская кажется многолюдной. Блокпосты, вышки, дальнобойщики, ишаки.

На улице 35 градусов выше нуля. Холодрыга. Потому что осень.

А летом, когда плюс пятьдесят в тени, можно уснуть, лишь завернувшись в мокрую простыню. На каблуках не походишь, потому что в расплавленном асфальте шпилька завязнет.

— Имя? Откуда вы? Как сюда попали? — ко мне выходит начразведки отряда. Лет тридцать ему. Молодой. Но строгий. Объясняю, что намерения мои честны, что я прибыла в Армению вместе с русскими писателями и артистами исключительно с культурной миссией — на ставшие уже традиционными в сентябре Дни русского слова. Но, услыхав о том, как самоотверженно наши соотечественники охраняют покой чужого государства, не удержалась, поехала на это посмотреть.

— Когда еще в Иран попадешь? Сами понимаете, ситуация в мире крайне нестабильная.

С нестабильностью ситуации начальник разведки соглашается. Но спрашивает для проформы: “Училась-то ты где?”

— В Тамбове, на историческом, в университете.

— Глянь, а я тамбовскую летку заканчивал. Ну, ту самую, что и чеченский сепаратист Дудаев. В 98-м.

Вот и верь после этого, что земля большая.

Богатыри на распутье

В пятнадцати километрах от армянского города Мегри, давшего название погранотряду, сходятся аж целые три страны. И, соответственно, три границы. Ирано-армянская. Ирано-азербайджанская. Армяно-азербайджанская. Сплошные линии соприкосновения.

Русские охраняют только внешнюю, иранскую.

Азербайджанцы с армянами в районе Нахичевани разбираются сами.

А объединяет всех река Аракс. Бурная и неспокойная.

“По весне трупы из нее, бывает, вылавливаем. Не то чтобы перебежчиков — но, случается, просто так люди тонут. Обычно покойников оставляют на нейтральной полосе, чтобы каждая сторона забрала своего”.

Закрытый пограничный город Мегри — такая глушь, что многие таблички на зданиях сохранились еще с советских времен. “Магазин обуви” например. Или “Автозапчасти”. А вот сам русский язык почти никто не знает. “Сестра-джан! Сестра-джан!” — даже официанты в кафе сразу переходят на свой родной. Я сразу запомнила универсальную фразу что-то типа “Ес кес серумем”, что означает соответственно “Я тебя люблю” и “Ты очень красивая”.

Иранские армяне, есть и такие, оказывается, — частые гости у армянских армян. Они наезжают в Мегри на своих машинах с желтыми номерами в арабской вязи. В последнее время, как рассказывают, в этих краях стал популярен и такой бизнес — иранские родители временно отдают детей на воспитание в армянские семьи. Не знаю, насколько уж это правда… «Иран — страна суровая. Порядки там строгие. А народ к развлечениям тянется. Только переедут понтонный мост через Аракс — туристами, как сразу стаскивают черные одежды и ведут себя как обычные люди».

С той стороны иранскую территорию караулят жандармские посты. На моих глазах две девчонки-мусульманки в длинных платьях пересекли на машине государственную границу. Тут же, прямо в салоне, действительно торопливо переоделись — и через минуту уже выглядели вполне по-европейски: джинсы, короткие топики, распущенные волосы. Не отличишь.

Секунду назад — черные одежды, как велит порядок. Секунду спустя — обычные молодые девушки, каких полно в любом студенческом городке.

«Граница пульсирует, дышит, где еще такую увидишь?» — с гордостью говорят в погранотряде.

А сравнительно недавно между Арменией и Ираном даже рыночек работал. Можно было пройти пограничный пост, купить муку, продукты. Но торговлю почему-то запретили.

На перекрёстке дорог стоит указатель на латинице. Если его расшифровать, всё очень просто. Налево пойдёшь — попадёшь в Иран.

Направо — в Азербайджан.

Назад — в Армению. Как в сказке про трех богатырей.

Только про одну вещь на этом указателе ничего не написано: как живут люди по ту сторону границы на самом деле. Потому что иногда кажется — чем строже правила и чем плотнее закрыта страна, тем больше там приходится жить сразу двумя жизнями. Одной — для государства. И другой — настоящей.

2026 год

Американские бомбы все-таки летят в Иран.

Страна оказалась заложником собственной закрытости. Пока мир стремительно менялся, Иран всё сильнее заворачивался в кокон традиций, подозрительности и изоляции к внешнему миру. Страна постепенно сама перестала рассказывать о себе. О том, как там живут люди, что думают, чего хотят.

А в современном мире побеждает не только тот, у кого больше ракет. А тот, кто громче и убедительнее излагает свою версию событий. Иран этого почти не делал. Он молчал — или говорил так, что его мало кто понимал и слышал.

И, может быть, в этом и заключается его главная беда: когда страна слишком закрывается, однажды ее историю начинают рассказывать другие.

А чужие версии редко бывают добрыми.

Мегри — Кафан — Ереван — Москва, 2008 год, октябрь