Умерла Зоя Богуславская. Ей было 102 года
Эпоха, та самая, где люди говорили и думали стихами, а любили — навсегда… Казалось, она будет жить вечно.
Эпоха, та самая, где люди говорили и думали стихами, а любили — навсегда…
Казалось, она будет жить вечно.
Пережила оттепель и Советский Союз. Пережила второго мужа Андрея Вознесенского. И всех тех, кто когда-то составлял ту невозможную московскую вселенную — поэтов, актеров, режиссёров, академиков и даже первых миллионеров новой России, людей, которые вошли в историю, не снимая пальто.
Она сама была этой историей.
Не «вдова Вознесенского». Не приложение к великому поэту. Отдельная планета.
Женщина, в которой удивительным образом уживались советская интеллигентка, светская гранд-дама, хозяйка литературной и театральной империи и человек, способный, сверкнув бриллиантами, вдруг заговорить о такой боли, что становилось неловко дышать.
Сегодняшние звёзды выставляют вокруг себя границы, словно охраняют не душу, а бренд.
Богуславская — наоборот. Она открывала двери. Иногда — до крови.
Она не боялась личного. Могла просто пригласить на ужин и приехать на роскошном лимузине, в дорогой ресторан, и начать говорить об Андрее.
Как говорят женщины, которые прожили с человеком почти полвека и после его смерти продолжают разговаривать с ним в пустой квартире.
Они встретились в 1964-м. Вознесенский был младше на девять лет, красивый, дерзкий, уже знаменитый. Она — замужняя, взрослая, состоявшаяся. Он добивался её с надрывом, будто писал одну из своих поэм.
Она стала его музой. Его опорой.
После смерти Вознесенского Богуславская возглавила Фонд Андрея Вознесенского, учредила премию «Парабола», продолжала «Триумф» — первую независимую премию в области литературы и искусства. Ей было важно, чтобы время не умерло вместе с людьми.
Сразу после ухода Вознесенского я попросила её об интервью для «МК». Тогда я работала редактором отдела публицистики журнала «Юность». Мы говорили о жизни и о смерти. И о том, что бывает после.
Потом это интервью признали лучшим интервью года в России.
Но главное было не в наградах. Главное — что осталось.
Потому что, кажется, вся её роскошь, все кольца, лимузины, премии, светские вечера были лишь тонкой позолотой поверх одной огромной трещины — его отсутствия.
После того интервью ей звонили и благодарили.
За то, что не побоялась раскрыться и быть живой.
А я, ее соавтор, долго думала: возможно, в тот момент я была для неё не журналистом.
А диктофоном, которому можно наконец выговорить любовь — до конца. Так же как она доверила диктофонным кассетам свои муки после смерти мужа.
И сейчас, когда её не стало, особенно страшно от одной мысли. Уходят не просто люди.
А последняя способность чувствовать время и любовь так остро.
И все звучит внутри старая молитва из «Юноны и Авось»: «Я тебя никогда не забуду…»
***
В самом начале нашего разговора произошло то, что я помню до сих пор.
Я предложила назвать интервью строчкой из «Юноны и Авось»:
«Я тебя никогда не забуду».
Зоя Борисовна удивленно подняла бровь и строго поправила меня:
— Это само собой подразумевается. Нет… правильно иначе: «Я тебя никогда не увижу». Только так.
И в этой фразе вдруг оказалось всё.
Не пафос большой любви.
Не литературная цитата.
А настоящее человеческое горе — взрослой женщины, которая уже понимала: впереди оставшиеся года без человека, с которым прожито почти полвека. Ей было 84.
Вот отрывки из того нашего интервью. Свои вопросы я убрала.
«Андрей на пике своей славы — это фейерверк фантазии, сгусток энергии. Он любил публику, аплодисменты. Он всегда осознавал себя избранником своей судьбы. Он был соткан из одного куска предназначенности поэзии. Что касается обыденной жизни, он бывал абсолютно неуправляемым. В осуществлении своего поэтического эго Андрей не знал никаких преград. Мог лететь на Северный полюс или в пекло ташкентского землетрясения, чтобы пережитое отозвалось в стихах. Помню, как сильно на него обиделась, когда он хотел сорвать свой вечер в Большом зале консерватории и прислал мне из Ялты телеграмму: «Милая, приехать не могу. Цветет миндаль». У меня был шок, настолько мне казалось это наглым. Я по телефону высказала свое мнение. Он прилетел…
Когда он уже тяжело болел и потом, после кончины, появились домыслы о диагнозах, похоронах. Спрашивали, почему Вознесенского положили на Новодевичьем, а не в Переделкине, возле храма. Якобы он так хотел…
Господи, ничего он этого не хотел… Никогда не говорил о смерти, не писал завещаний, он хотел только одного — чтобы не ушли стихи. Вот в стихах у него о смерти очень много — «Благодарю, что не умер вчера». Почти накануне кончины: «Мы уплывем вместе, обняв мой крест».
Страшный, безнадежный диагноз Андрею был поставлен за 15 лет до смерти в клинике Бурденко. ...Проклятый Паркинсон забрал сначала голос Андрея, затем стали слабеть мышцы горла, конечностей…
Никогда он не мог смириться с физической неполноценностью, немощью. С необыкновенным мужеством преодолевая страдания, ненавидя свою слабость и немощь. Я не слышала его жалоб на жизнь, у него не бывало депрессий, капризов. И ещё он свято верил в то, что я найду выход, сумею ему помочь и станет легче. У него была психологическая иллюзия, что когда я рядом — ничего плохого не случится.
Я научилась всему, чтобы только ему было легче. Укутывала, втирала мази в больные места, обмывала. У меня как-то получалось забирать его боль. Ограниченность его существования в физическом плане дала такие продолжительные, такие долгие исповедальные наши беседы, где мы друг перед другом раскрывали то, что никогда бы не сказали раньше... Я все надеялась, что откроют новые методы лечения, волшебные лекарства...
…Он скончался на моих руках 1 июня 2010 года. За 15 минут до смерти ещё шептал стихи.
Вызываю реанимацию, врачи едут по пробкам, опаздывают, я не знаю, что делать. «Андрюша, как ты?» Он смотрит на меня очень пристально: «Не огорчайся. Все нормально. Ведь я — Гойя!»
Я никак не могла поверить, что все кончено, так долго он не остывал…
* * *
Я не спала ни одной ночи десять дней после его смерти, вообще не понимала, что это такое — сон.
— Начались галлюцинации. Я осознавала, что это полубред, что я заболеваю всерьез. Сын Леонид увез меня на пять дней из дома…
В те бессонные ночи спасение было в одном. Противостоять своим переживаниям, отдавать их бумаге. Я решила, что поможет диктофон. Я записала тогда 5 кассет. Я записывала все буквально.
***
Если расспрашивать Зою Борисовну о ее жизни, я прекрасно понимала это, понадобились бы годы для того, чтобы закончить повествование.
Девятиклассницей в Томске в эвакуации работала ночной медсестрой в госпитале для тяжелораненых, закончила ГИТИС, защитила кандидатскую. С 26 лет одной из первых женщин в Москве сама водила машину — по тем временам постовые отдавали ей честь.
Падала, да так и не упала вместе с самолетом в Америке в середине восьмидесятых, там снимали телефильм по ее книге «Американки».
Накануне творческого вечера Вознесенского в Софии в нее стрелял болгарский поэт Божидар Бажилов, из игрушечного пистолета, но парафиновая пуля пробила бедро.
Как-то в Каннах Богуславскую сбил на пешеходной дорожке юный мотоциклист — она направлялась на церемонию вручения во Дворец фестивалей. И все же дошла, присутствовала на показе фильма «Юнона» и «Авось».
