Последняя русская любовь Бродского: к 30-летию со дня смерти поэта

Я летела в Америку, в штат Иллинойс, с пересадкой на два часа в Чикаго — освещать первые выборы Барака Обамы.

«Передашь эту книгу Дмитрию Васильевичу Бобышеву, помнишь, тому, из знаменитой четверки ахматовских учеников? Евгений Рейн, Анатолий Найман, Иосиф Бродский… Их еще называли ахматовскими сиротами», — сказал мне перед отъездом ныне покойный Валера Дударев, тогда главный редактор легендарного журнала «Юность». Книга называлась «Я здесь». Чуть ниже, в скобках, странное дополнение — «человекотекст».

Глянцево-серая обложка. Фамилия автора, Дмитрий Бобышев, ни о чем мне не говорила.

— В 60-е не нашлось бы в Ленинграде интеллектуала, кто не ведал бы про дружбу и вражду Бродского и Бобышева, — ввел в курс дела тот же Дударев. — Ахматова ценила обоих. Но в итоге в истории литературы классиком остался Бродский. Он сделал все, чтобы о другом, о сопернике, забыли. Те, кто общался с Бродским, должны были порвать с Бобышевым. Вычеркнуть его из литературы и человеческой памяти. А ведь это самое страшное, когда гонения на тебя устраивают свои же, либералы… С этим не сравнится даже, когда гнобят враги. Сам Бродский Бобышева до смерти ненавидел.

— Шерше ля фам? — спросила я.

— Женщина, — кивнул Дударев.

Художница Марина Басманова. «Холодной водой» называла ее Анна Ахматова. «Я увидел в рисунках Марины заготовки для большого шедевра, которого, увы, так никогда и не последовало», — мемуары Дмитрия Бобышева я открыла в 12-часовом перелете через Атлантику, чтобы скоротать время, и… не смогла оторваться.

«Иосиф с Мариной появлялись везде вместе. Иосиф на языке зверюшек стремился показать их близость, Марина, наоборот, свою независимость. Он уже посвятил ей несколько значительных стихотворений. Она же заходила ко мне, ни перед кем не отчитываясь. Разговоры с Мариной были мне интересны».

From — HYPERLINK «mailto:bobyshev@…

To — HYPERLINK «mailto:ekaterina__@mail.ru»

«Доброе утро, Катя! С прибытием в Новый Свет. Мы с моей женой Галиной Романовной будем рады гостье из Москвы, если она доберется до наших мест. Живем мы на Среднем Западе, в университетском сдвоенном городке Урбана-Шампейн. Надеюсь, вы легко перенесете сдвиг во времени. Обычно в эту сторону джет-лег переносится гораздо легче».

Урбана-Шампейн лежит вокруг университета. Его еще называют Городом больших деревьев. В Америке любят давать прозвища городам. Тот же Чикаго, например, Город сквозняков.

А в общем обычный университетский сити, чей смысл существования вертится вокруг 37 тысяч студентов и 10 тысяч преподавателей.

Одного из профессоров зовут Dmitry V. Bobyshev.

«Одни говорят, что я «уязвлен завистью» к Бродскому. Как будто счастливый любовник может завидовать неудачливому или живой человек — тому, кто истлел. Завидовать его стихам? Можно не разделять моего мнения, но мои собственные мне нравятся гораздо больше…».

От университетского городка Урбана-Шампейн до Чикаго два часа пути, которых у меня не было.

Как хорошо, что существует Интернет. Что может быть сегодня проще, чем виртуальная встреча с учеником Ахматовой? «Здравствуйте, Катя! Это Дмитрий Васильевич Бобышев, ваш среднезападный корреспондент».

Закат пиковой дамы

Они были вполне сформировавшейся литературной группой вокруг Ахматовой.

Питомцы ее царскосельской музы. Дерзновенные и амбициозные. В двадцать пять трудно не считать себя гением.

Но в СССР любой гений должен был иметь трудовую книжку. «…Иосиф с самого начала оставался свободным поэтом. Он один в нашем кругу. Его поддерживали родители, и блинчики с творогом и упреками всегда ждали его на столе. Иосиф говорил, что в его стихах есть метафизика, в моих — совесть. На что Ахматова ему ответила: «В стихах Дмитрия Васильевича есть нечто большее — это поэзия».

— Вы часто встречались с Анной Андреевной?

— Я бывал у Ахматовой значительно реже, чем мог бы, чем хотел, — и, вероятно, чем она этого хотела. Я не мог явиться к ней просто так, а явившись, обсуждать пустяки… Можно было написать ей письмо, но до смешного малая причина удерживала меня: как правильно — «Я скучаю по Вам» или «скучаю по Вас».

— Как вы познакомились?

— Случай, по которому мы пригодились, был переезд, мы были призваны Ахматовой в помощь для упаковки книг. Каждая книга, снимаемая с полок, сопровождалась комментариями. Таким образом наша работа переросла в разговор о литературе. Ахматова не удивилась, что мы пишем. Объявила, что стихи состоялись, но надо писать короче. «А Блок считал, что идеальный объем стихотворения от 24 до 28 строчек», — выпалил я. «Блок… Хотите я расскажу вам, как у меня не было романа с Блоком?

Я был в восхищении от ее рассказов, от того, как живо представлялась мне игра взглядов, слов и дыхания знаменитостей. Гумилев, Мандельштам, Модильяни… И даже в 70 лет, когда ее узнали мы, Ахматова была прекрасна.

Ни Ахматова в роли «старика Державина», ни мы в роли коллективного Пушкина не подходили б идеально друг другу.

Но я думаю, что как мы — в ней, так и она нуждалась в нас».

— Вы были рядом в ее последний год?

— Даже во время официального бесславия ее никогда не оставляла слава читательская. В конце пришла слава международная. Премия, поездка в Италию, звание почетного доктора Оксфорда, выдвижение на Нобелевскую… Вот уж кому обязаны были дать премию, так это ей. Мой возраст тогда приближался к тридцати. Порывы чего-то достичь сменялись толчками отчаяния. В одной из моих тетрадок, на пустом развороте, пометка: «5 марта умерла Ахматова. Остались мы одни». Позвонил Найман: «Сегодня — отпевание в нижней церкви Никольского собора. Завтра — гражданская панихида в Доме писателя». Новопреставленная Анна…

— Наверное, туда пускали не всех?

— В Доме писателя — унижение перед закрытой дверью. «Только для членов Союза». Когда внесли гроб, я ринулся к нему. Привычно встал рядом с Женей Рейном, засверкали фотовспышки, и он вдруг просунул плечо вперед, отодвинул меня за спину. Этот снимок перепечатывали потом бесконечное число раз. Бродский, Арсений Тарковский, Рейн и мой лоб из-за их плеч. В некоторых особо дотошных изданиях ко лбу приклеивали стрелку — «Д.В.Бобышев».

— Это был последний раз, когда ваша четверка собралась вместе?

— Со смертью Ахматовой мы развалились на четыре отдельно бьющихся честолюбия. Однажды после работы я задержался у зубного врача. Вернувшись, услышал от тещи, матери своей первой жены. «К вам заходил уж не знаю кто — ваш друг? Приятель?» В пишущую машинку был вставлен лист. Деметр! Пока ты ковырялся в своих вонючих зубах, я написал гениальные стихи. Ни страны, ни погоста/ Не хочу выбирать./ На Васильевский остров я приду умирать…» И подпись от руки: И.Бродский. Это была паршивая шутка. Я скомкал листок и бросил его в корзину…

«От обид никуда не денешься, люди могут срывать на тебе зло или из зависти, или по навету. А самые строгие моралисты, Катя, это неверные жены и продажные литераторы».

Визит червонной дамы

«Я думаю, что всем было удобно меня воспринимать как негативного персонажа, антигероя, который прославился лишь тем, что увел невесту у Иосифа Бродского. Но я никогда не считал себя соперником. Наши встречи с его невестой, как считал он сам, Мариной Басмановой, были вполне непорочны. Мы бывали на выставках и на концертах, порой рисовали. Наши общения не замутнялись никакими ухаживаниями…

Она подсунула мне книгу, Райнер Мария Рильке: «там многое про тебя». Вручила подарок, да еще такой драгоценный, французские поэты в переводе. Карманный формат, твердая обложка, под ней надпись таинственными значками. Ее детский шифр, который придумала для секретов от взрослых. Я расшифровал: «Моему любимому поэту». Приближался год 1964-й. Марина захотела встретить его со мной. Я согласился, объяснил, где меня найти, и уехал на дачу. С ее появлением время затикало по-другому. Мы вышли в темноту, освещенные окна остались позади, с залива пахнуло влагой, мы шагнули на тонкий лед… и я поцеловал ее, затем сказал: «Но как же Иосиф? Ты понимаешь, что весь свет может против нас ополчиться?».

— Да, как же Иосиф?

— Это был взрослый выбор двух взрослых людей. Марина призналась мне, что не считает себя его невестой. Толпе его почитателей можно было сказать: не ваше дело. Я сделал ход, опережающий слухи, — пошел к Бродскому сам. «Ты с ней спал?» — «Какая разница? Теперь мы вместе». — «Уходи!» Для него я стал существовать только как предмет, препятствующий встречаться с Мариной.

— На Бродского уже начались гонения — уголовное преследование за тунеядство, он стал символом поэтического диссидентства… А вы — предавшим его другом.

— Да, они объявили имя конкретного носителя мирового зла, и это было мое имя. Толпа способна безнаказанно мстить за спиной, гадить, чернить и плевать… Все меньше раздавалось у меня телефонных звонков, к облегчению домочадцев. Появилось много экзекуторов, желающих привести в исполнение приговор. Заочно меня приговорил и друг Женя Рейн, написавший поэму, где я был одним из действующих лиц. Возлюбленная Поэта уходит даже не к Бездарю, к какому-то хлыщу с улицы, который носит хорошую английскую обувь. Одно время я донашивал английские туфли, и надо же, как автор их завистливо отметил. В альманахе «Молодой Ленинград» готовился рассказ Андрея Битова с главным персонажем по фамилии… Бобышев. Здесь возможно совпадение, если бы ранее не было дарственной надписи на битовской книге «Большой шар». «Дорогому Диме Бобышеву — за его стихи. Дружески — Андрей Битов».

Зазвучали радиоголоса, зашелестели самиздатовские каналы. Шел громкий судебный процесс — пока он откладывался, пока назначалась психиатрическая экспертиза — как же так, советский человек и не желает работать руками… Колыхалась слава: «Бродский в тюрьме — а лучший друг, знаете ли, в это время любимую увел».

Женой декабриста ходила Марина к Бродскому на свидания. Сам Иосиф лучшим мгновением в своей жизни считал ту минуту, когда его вели по двору больницы и вдалеке он разглядел ее силуэт.

Считала ли она себя виноватой? Не решалась выбрать между двумя? Не могла противостоять большинству? Не сумела сладить с собой?

Бродского сослали на поселение, на Русский Север. Марина поехала вослед, Дмитрий — за ней…

Она и без меня готова была уже вернуться в Ленинград. Иосиф в ватнике провожал. «Марина — я за тобой!» — кричу ей. «Нет! — кричит Иосиф. — С ним ты никуда не поедешь». Взгляд его на топор, лежащий возле. Мой — тоже. Мы сжали кулаки, заходили индюками один против другого. Она что-то шепнула Иосифу, он отстал, и мы лесом пошли к станции. Совершенно непредсказуемо подъехала попутка. Иосиф нас не догонял. На вокзале я купил спирту, зашелся кашлем, слезами, в общем, истерикой. Что делать дальше?

Марина была беременна.

«Здравствуйте, Катя! Вы спрашивали, можно ли писать стихи по заказу? В этом и состоит негативная сторона профессионализма. Автор искусственно вызывает в себе эмоции, имитирует искренность и бряцает то, что нужно. Возможен и внутренний заказ, как, например, ежегодные рождественские стихи у Бродского. Но действительно ли они написаны к Рождеству? Когда я вспоминал дни былые, я вспомнил день, когда Марина родила их сына. Это было 8 октября. И я все понял. Отсчитайте 9 месяцев назад. Вот вам, увы, ключ к тому дню, который в действительности прославляет благочестивый автор. Но будем считать, что это так, к разговору.

Университетская почта сегодня барахлит, ничего, допишу в следующем письме».

— Это правда, что стихи, которые стали поводом к преследованию Иосифа Бродского, на самом деле… ваши?

— Они оказались напечатаны в пресловутом фельетоне «Окололитературный трутень» в «Вечерке». Для шельмования Бродского использовали отрывки из рукописей, которые принадлежали мне: «Солидарность», «Нонне Сухановой».

Все очень просто. Дружинники замели в Доме книги энтузиаста Гришу-слепого с кучей самиздата. Той осенью он был у меня незадолго. Когда его взяли с бумагами, там находились вместе наши стихи. Могли перепутать. Забыв о раздоре, я направился к Иосифу. Он встретил меня, будто ждал прихода. «Дело вовсе не в стихах». Я обратился к председателю комиссии при Ленинградском отделении Союза писателей, где сообщил, что несу полное и единоличное право как на славу, так и на позор при оценке своих сочинений.

— Встать на сторону человека, ненавидимого властью и ненавидящего вас…

— Мое заявление на ход дела никак не повлияло. В отличие от Бродского, я никогда не являлся свободным поэтом.

— А что Марина?

— Пришла. С девятимесячным брюхом. Приму ли ее навсегда? Почти заставил себя поверить. Бродил возле роддома, соглашаясь на роль отца. Младенец Андрей, вылитый Иосиф, заходился в плаче. Я укачивал его, маленького, рыжего, обмирая. Марина показывала подарок: Библию с надписью на титульном листе, без знаков препинания и как бы от «автора»: «Андрею на всю жизнь Отец». Тут я отступил.

«Как хорошо, что это сокровище — не мое!»

Но отчество дали совсем уже странное — Осипович. Бродский шутил: «Она что, думает, что родила от Мандельштама?»

Бродского выдворили на Запад, навстречу всемирной славе… Андрей остался его единственным сыном. С Мариной он не остался.

Пророческой оказалась насмешливая фраза Анны Ахматовой: «Какую биографию делают нашему Рыжему. Как будто бы он кого-то нанял».

Все это время будто бы в отместку Бродский издевался над другими женщинами, которые были рядом. Разлюбив Марину, посвятил ей еще одно стихотворение, в котором открыто назвал «поглупевшей», на что даже самые яростные его поклонники отреагировали критично: стоило ли любить и страдать, чтобы закончить ЭТИМ.

...Дмитрий Бобышев уехал в Америку тоже. Как многие из его поколения, не пришедшиеся ко двору. С Иосифом он никогда больше не встречался. Ниточка от Марины продолжала тянуться почему-то…

«Даже в Америку были по телефону ее ночные звонки: «Митя, как ты там?» Я объяснял, что мне вставать в шесть утра.

В 91-м наездами в Петербурге читал курс лекций в университете. Встретился там с Андреем, он позвонил. Совершеннейший Иосиф, и тех лет, в которые мы рассорились. Он участвовал в каких-то разборках, хотел гнать через меня в Штаты рок. «Какое счастье, что это сокровище не мое!» — подумал я на прощание.

Как-то в Нью-Йорке, на углу 5-й авеню и 42-й улицы, Бобышев встретил давнюю знакомую. «Знаешь, — сказала та, — у меня для тебя две новости. Обе, впрочем, не новы. Во-первых, я стала писательницей. А во-вторых, Бродский — гений, да-да!»

«Это снова Катя, Дмитрий Васильевич: а вы знаете, что в Москве не сыскать ни первую, ни вторую часть ваших воспоминаний? Все подчистую продано. Как вы думаете, с чем это связано?»

Прощай и здравствуй

«…Когда я жил в Советском Союзе, я испытывал ностальгию по Западу, по большому миру, закрытому для меня. Это было чувство сродни мандельштамовской «тоске по мировой культуре». После того как уехал, я даже посмеивался насчет эмигрантских березок и чувствительности по их поводу. Тем более что эти деревья прекрасно растут и в Америке, и здесь они такие белые и сытые. Так что дело не в них».

«…Рад Вашим письмам, Катя, со смайликами и плаксиками — последнее словечко придумала Галя Руби. Ее имя попадается в моем жизненном повествовании с первого дня нашего общего студенчества, а последние два десятилетия она из лучшего друга превратилась в жену. Теперь коротаем с ней вместе наши американские годы. Наконец переехали из съемной квартиры в свой дом. В Америке тоже кризис, но, в отличие от России, происходит он как-то организованно и без истерик. Ах, Рашенька, Рашенька, опять она берется за старое. У нас что-то дорожает, а что-то и дешевеет. Например, недвижимость. Вот мы с Галей и воспользовались».

Почтенный университетский профессор-славист Дмитрий Васильевич Бобышев. Учит чудаков, все еще интересующихся русским языком и литературой. И уже гораздо старше своей учительницы, Анны Ахматовой.

«Преподавал я и самиздатскую литературу, ленинградских поэтов, моих знакомых и сверстников… Вел спецкурс главным образом об Ахматовой. Теперь я уже вышел на пенсию, хватит. Пишу свои «человекотексты», то есть воспоминания. Говорите, все книги распроданы в Москве? О чем же еще мечтать? От радости я готов простить даже критиканов, которые, может быть, своими злобными нападками привлекли интерес читателей. Но надеюсь, что это не единственная причина».

— А Бродский? Вы… простили ему?

— Это самое важное. И — самое трудное. Но могу ли я и надо ли прощать злобную, пошлую и грязную клевету - на меня, а заодно на Иосифа, Марину, ее сына — от людей, которые ничего в том не могут смыслить? Другое дело люди, перед которыми я мог быть сам виноват. Пусть даже я считаю, что не правы они. Однажды, в конце прошлого тысячелетия, я понял, что от этого хлама надо избавляться. Я написал стихотворение «Прощай и здравствуй» на эту тему. Прощайте, Женя, Толя, даже ты —/ да, ты, Иосиф, наконец, прости же. / Ты — жертва давняя моей тщеты,/ Как я — твоих амбиций и престижа.

Я напечатал это еще при жизни Бродского. Думаю, что уж кто-нибудь ему да сказал. Но он ничего мне не ответил.

…Я отослала статью Дмитрию Васильевичу на правку и боялась потом открыть электронный ящик: вдруг ему не понравится? И что тогда делать? Мы переписывались несколько месяцев, и все труды насмарку? Однако Бобышев ответил, что я молодец и что это даже удивительно — слепить общий материал из множества разнородных писем. Он внес свои правки. «Надеюсь, Вы согласитесь, что так будет лучше?» И прислал в приложении конечный вариант, подписав его, как обычно: «Ваш среднезападный корреспондент». Мне было безумно жаль, что из-за занятости на президентских выборах я так и не доехала до него лично, с другой стороны, — виртуальный мост, что пролег меж нами, в нем было что-то метафизическое. А без этого какая поэзия? Тогда, 17 лет назад, Америка казалась совсем близкой, не получилось сейчас, получится после — скоро. Но нам так и не удалось встретиться…

А потом время сделало то, что оно всегда делает лучше всего. Развело людей, отодвинуло страны, поменяло мнения, стерло маршруты и уверенность в том, что «потом обязательно получится». Америка стала другой. Мы — тем более. Остались только письма на е-мейл.

После выхода статьи мы больше не переписывались. Как бы повод иссяк.

Уходят эпохи, поэты и свидетели, остаются только свои и чужие слова, собственные сомнения и странное чувство, что истина никогда не бывает одна.

Уходят люди.

И чем дальше они от нас, тем все меньше мы понимаем, какими они были на самом деле.

У каждого — своя правда…