«Я еще как, ничего?»
Мои бабушки, Елизавета Дмитриевна и Ирина Тимофеевна, были непохожими друг на друга. Как лед и пламень практически. Объединяет два дорогих образа не только благодарность и нежность, с которыми они вспоминаются. Но и осознание их значимости в судьбе, которое пришло сейчас.
Бабушка по матери, Елизавета, была творческая личность. Любила оперу и Лемешева, сама пела в молодости, тянулась к искусству, хотела быть педагогом. Но получить образование и воплотить мечты ей помешала война. Хрупкая бабушка дежурила на крышах в Москве и гасила немецкие «зажигалки», однажды вынесла потерявшего сознание старшего брата на своих плечах. Потом уехала в эвакуацию за Урал и, как сама говорила, «с превеликими трудами» вернулась.
Баба Лиза до преклонных лет сохраняла в себе что-то девичье — в поведении, походке, в выражении красивых карих глаз. Она всегда была стройной и симпатичной, но при этом скромницей, чурающейся настойчивого внимания. Но даже в возрасте за 80 интересовалась: «Стася, скажи честно, я еще как, ничего?..»
Из-за плохих условий у родителей в коммуналке я росла у бабушки и дедушки до 2,5 года. Ради единственной внучки Елизавета Дмитриевна в 53 года покинула работу в химической лаборатории, а ей там нравилось, «окружали интересные люди». Тяга к творческому выразилась тогда в исполнении гимнов, состоящих из выдуманных слов.
В основном гимнов было два: радостный и минорный. Радостный начинался со слов «Татуни лимота…». Наверное, это было посвящение, в детстве близкие со стороны мамы звали меня Татой.
Еще одной неотъемлемой бабушкиной чертой было за всех очень переживать и волноваться, наводить суету. В подростковом возрасте меня это раздражало. Во взрослом все-таки удалось понять, что эта паника — следствие тяжких событий, которые бабушке довелось пережить.
Родная бабушка со стороны отца умерла молодой. В семье считали, что она не выдержала произошедшей с мужем трагедии: в начале войны он угодил в сталинские лагеря. А бабушка с новорожденным сыном бегала по пересылкам, по инстанциям, пытаясь что-то сделать, дед был ее великой любовью. Когда она скончалась, папу воспитывала его тетя Ирина.
Баба Ира была человеком интеллектуально-философского склада. Невзирая на простое «кулацкое» деревенское происхождение (в отличие от городской бабы Лизы) и на минимальное образование. Ее гению принадлежал, например, чертеж особого замка на даче в Салтыковке. Даже в смурные 1990-е этот хитрый засов никто не сумел вскрыть. И остроумная система веревочно-блочного подъемника для продуктов, с участием ведра и поворотного механизма, и многое другое.
В пожилые годы бабу Иру одолевала бессонница. Ее фраза: «Я ночью не спала и вот что придумала…» — в семье стала коронной, потом и культовой. Как многие одаренные люди, бабушка была превосходным кулинаром. Не только ее фирменные супы, борщ и лапша, или курица, томленная в утятнице, но и обыкновенная ячневая каша были «со звездой Мишлен». Я, как и многие дети, каши выплевывала и ела их с удовольствием только у бабушки Иры.
На участке у нее всегда все колосилось и зеленело, семья оставалась в тренде, бабушка интересовалась лучшими и новыми сортами. Знакомый батюшка прозвал ее «Ириной-огородницей», в честь дня тезоименитства св. Арины-рассадницы. Вкладывая душу в приусадебное хозяйство, баба Ира люто ненавидела реформатора Хрущева за то, что «при нем» обложили налогом плодовые растения в индивидуальных хозяйствах. Но загнать в колхоз семью, бежавшую от раскулачивания со Смоленщины, не удалось. В пику решению правительства в Салтыковке принялись выращивать на продажу цветы, они налогом не облагались.
Думаю, что бабушка Ира походила на истинно народный, некрасовский тип: величавая, с чувством собственного достоинства, но при этом добрая, сопереживающая, щедрая. Не только близкие и родные люди, но и знакомые, соседки часто обращались к бабушке за житейским советом.
Станислава Одоевцева
«Дружба? А так можно было?»
«Твои бабушки дружат?!» — в шоке спросила моя лучшая подруга, когда нам было лет этак по четырнадцать. После чего мы некоторое время смотрели друг на друга в точном соответствии с присказкой про «два мира, два детства». Я искренне не понимала, чего тут невероятного, — подруга искренне не понимала, как такое вообще возможно.
С годами я поняла, что дружба между собой действительно самое удивительное, что было в двух моих бабушках. И что это, если поглядеть по сторонам, действительно с ума сойти какая редкость. Хотя на самом деле — если отбросить всякие дурацкие стереотипы про тещу и свекровь, внуков от дочки и внуков от сына и вообще конкуренцию, — почему бы им было не дружить?.. Обе ровесницы, обе типичные такие представительницы советской технической интеллигенции: одна инженер-кораблестроитель, вторая энергетик. Обе получили в моем лице первую внучку, и обе — от младших детей. И ни одна из них не получила эту самую внучку на круглосуточное воспитание (со всеми сопутствующими проблемами), а обе могли наслаждаться классическим бабушковым форматом взаимодействия — выходные, каникулы, книжки, прогулки и, время от времени, реализация чего-нибудь из списка «мама не разрешает».
А еще мои бабушки удивительно совпали в неумении готовить — и потому оставили меня без воспоминаний о бабушкиных пирожках и вообще о чем-нибудь в духе «вкусно, как у бабушки». Чем снова сломали, кажется, все шаблоны.
Дарья Тюкова
Стукни кулаком — и все помирятся!
Бабушка — это дача и два летних месяца на двоих. Неспешная жизнь, которую не ценит никто из школьников, но по которой потом скучают все без исключения. И разговоры о жизни перед сном — когда не спится и нет никаких дел, можно обсуждать всё на свете. Что, кстати, обсуждали — я уже не помню, попытался вспомнить, но забыл.
Впрочем, это и не важно: важны были не разговоры, а она сама. Немаленький начальник — главный редактор издательства «Советское радио», — ушедшая в один момент из профессии воспитывать внука. Строгая в работе и жизни — чуть ли не от нее я впервые услышал что-то вроде «ошибаться можно, врать нельзя» — и тем не менее душа общества: до конца жизни подругами бабушки были ее бывшие подчиненные. Наконец, человек, искренне убежденный, что помирить людей просто: достаточно поставить их друг перед другом и слегка стукнуть кулаком по столу: а ну, мирись! И все засмеются и помирятся.
Самое странное, что и я в этом по сей день убежден — хотя вроде бы вся жизнь показывает, что это не так. Может, и не так — но помечтать-то можно?
Антон Размахнин
У самовара я и моя бабушка
Моя бабушка, Надежда Васильевна Демидова, была ровесницей века: родилась в 1900 году. И пережила все испытания этого века. Семья бабушки владела кирпичным заводом в деревне Логиново ныне Павлово-Посадского района Московской области. Бабушка рассказывала, что дети с детства работали наравне со взрослыми, делали «кирпичики». Их поднимали в 4 утра, и за плохую работу их дедушка Фрол страшно ругался.
Бабушка вышла замуж тоже за потомственного предпринимателя, но уже покрупнее. У семьи дедушки была уже настоящая фабрика в соседней деревне Андреево. На производстве обрабатывали шелк и продавали его известному фабриканту Морозову.
В 1936 году оба предприятия — и кирпичный завод семьи бабушки, и дедушкина фабрика — были национализированы. Их дома — изъяты в пользу государства, члены семьи отправлены на поселение в Сибирь. Но бабушка и дедушка успели уехать заранее. Как рассказывал мой папа, об аресте их предупредили комсомольцы. У бабушки уже было две дочери. Все они погрузили на телегу, что могли, и перебрались в соседний район, в деревню Савино. Там была ткацкая фабрика. Маму моего дедушки поселили в общежитии, дали работу, а бабушка и семья сняли у местных жителей баню. Там и жили вчетвером. Здесь в 1943 году родился мой папа. Это был третий ребенок в семье. Родила его бабушка уже в возрасте — в 43 года. Да еще в войну, да без своего угла! Думаю, что это было вынужденное материнство: аборты во время войны были запрещены.
Когда родилась я, бабушке было уже 74 года. Моя мама, отсидев год в декрете, вышла на работу. И меня оставили с бабушкой. В 75 лет сидеть с годовалым ребенком — то еще испытание, но тем бабушкам это было под силу.
Самые мои любимые воспоминания из детства это бабушкины чаепития. Чай она пила исключительно из самовара и не ленилась его ставить каждое утро. Такими они мне и запомнились. Луч солнца через всю кухню, и в нем кружится сизый дымок, распространяя по дому необыкновенный запах. На кухне у нас была специальная труба с выводом на крышу. Бабушка нагревала самовар «чурочками» — клала их в венец самовара и подводила трубу. Потом мы садились за стол «чаевничать». Вся эта церемония была только для нас двоих. Пили чай из блюдец, заедая вареньем. Ни чайников, ни электросамоваров бабушка не признавала. Бабушка умерла в 86 лет, вырастив троих детей и пятерых внуков.
Ольга Терешкова
Постоянные читатели «МК» также присоединились к воспоминаниям и рассказали истории о своих бабушках, которые 8 Марта заслуживают самых теплых и нежных слов.
Вальс по кухне
Я всегда говорила, что моя бабушка Маша — штучный экземпляр, сейчас таких не делают. Ежедневно творила на кухне вкуснейшие штуки, летом закатывала консервы в товарных количествах, кормила гостей, которые едва ли не каждые выходные толклись в доме, ибо кто ж откажется так шикарно поесть. Банкетный стол в честь своих 80 лет организовала почти полностью сама (мы с сестрой, конечно, тоже что-то делали, но это была капля в море). И вот это вот все — без малейшего видимого напряга, без «жричодали», без «как я устала стоять у плиты», изящно и непринужденно, в ритме вальса. У бабушки я переняла настолько высокие кулинарные стандарты, что поужинать банальными макаронами с сосиской — это для меня по сей день фи, моветон, как можно?! А когда гости хвалят нечто, мною приготовленное, хочется примерно тем же тоном, каким Елизавета Петровна Романова провозглашала: «Вы знаете, чья я дочь», сообщить: «Вы знаете, чья я внучка».
И к этим кулинарным талантам прилагался редкий характер. Не знаю человека более тактичного, неконфликтного, готового всех понять и пожалеть. За все сотворенные в юности косяки от мамы можно было ожидать воспитательного процесса в полный рост, а от бабушки только «ничего, детка, образуется» и чашки кофе с плюшкой.
Судьба подарила бабушке Маше долгую жизнь, и я рада, что она дождалась правнуков, и что мои дети ее помнят.
Рассказала внучка Наталья Филипповская
«Спрячь. И поесть, если можно»
Бабушка наша, Полина Петровна, была одна из многих, чьи родные ушли воевать с коричневой чумой ХХ века. Муж на фронте, а она осталась с тремя малолетними дочерьми в то время, когда немцы оккупировали Суджу в Курской области. И сейчас, и тогда наша область стояла на пути вражеских армий. Тогда тоже было время страшное и тяжелое.
Забрел к ее дому сбежавший из плена молодой боец Качура Иван. Это потом женщина узнала, кто он и откуда, а сначала увидела мальчишеское лицо и мольбу в огромных хлебнувших горе глазах: «Спрячь. И поесть, если можно». Что делать? Вокруг немцы, узнают, что русский пленный прячется, убьют в одночасье его и того, кто прятал, еще и дочкам достанется, но об этом наша бабушка подумает потом, мельком пронесется эта мысль да канет на самое дно до сих пор неразгаданной русской души, а затем и вовсе растворится в заботах, сострадании и незыблемой в мире вере в то, что вернутся с фронта мужики с победой, ступят быстрыми босыми ногами на родную землю, и уже никто и никогда не посмеет занести меч над дорогой прекрасной Родиной.
Побежала к матери в соседний дом. Та говорит: «Мол, так и так, помоги ему, дочка, может, и твоему мужу Федору кто поможет, если будет нужда». Спрятала Полина солдатика в сарайчике с сеном для коровы и только ночью выводила его на двор распрямиться да поесть. Сарайчик небольшой, приходилось Ивану в три погибели согнуться, чтобы не выдать себя и свою спасительницу. Немцы днем обходили Суджу, следили за всеми, а один раз зашли к Полине и в сарай, где прятался наш боец. Схватили вилы и давай проверять, нет ли кого? Обошлось. Что это было — судьба, провидение, разве поймешь и объяснишь? Прошло несколько дней, собрался Иван в дорогу: решил пробираться к своим. «Я вас, Полина Петровна, никогда не забуду и найду вас, когда закончится война, если жив буду».
Собрала Полина в платок нехитрую снедь да слезы утерла твердой рукой. Не вернулся Иван, не ступил босой ногой на родную землю, не обнял спасшее его плечо; вечным журавлем стал в небе солдат. Честь ему и вечная слава, честь и слава женщинам, оберегавшим необъятную нашу Родину, делившимся последним, отдающим заботу и тепло, укрывавшим под носом у врага ребят наших, честь и слава тебе, моя бабушка. Это трогательная история о самоотверженности и героизме обычной женщины, Игнатенко Полины Петровны, в годы Великой Отечественной войны.
Рассказали внуки Игорь Клеменко и Галина Рогачева.
Внуки вместо неба
Моя бабушка, Прасковья Васильевна Кириллова (Киселева), родилась в Рязанской области. Жила семья небогато. Дети с детства работали наравне со взрослыми. И все же моя бабушка окончила семилетку, а затем мама отправила ее в Москву на заработки.
У нас есть такая семейная легенда. В Москве моя бабушка поселилась у тетки. И каким-то образом (легенда умалчивает) ее позвали в Кремль для отбора в школу летчиц. А тетка, у которой она жила, не пустила ее, так как бабушка помимо работы еще нянчила ее детей. Из того набора потом вышла такая знаменитая летчица, как Мария Раскова. Но у женщин из этого отряда жизнь сложилась трагически. Почти все они погибли в молодом возрасте. Поэтому в семье всегда считали, что тетка спасла мою бабушку.
Моя бабушка была центром нашей семьи, ее руководителем, ядром. Она и родилась 7 ноября — в День Великой Октябрьской революции. В этот день вся семья собиралась у бабушки с дедушкой. Бабушка пекла бесчисленное количество пирогов с капустой, яблоками, больше у нас в семье таких пирогов никто печь не умеет. Дома у нее была кристальная чистота. Я в детстве, до школы, жила с бабушкой и дедушкой в огромной любви. Не помню, чтобы меня когда-то наказывали или даже ругали.
Бабушка каждое утро делала зарядку, а летом купалась в озере два раза в день, в 8 утра и в 6 вечера, и брала меня с собой. А еще ходила со мной на рыбалку, когда-то умудрялась вести все хозяйство, готовить всегда разные завтраки, обеды и ужины, собирать летом ягоды, ухаживать за огородом, как она все это успевала делать, я не знаю.
И еще я не помню, чтобы она когда-нибудь была в плохом настроении. Она любила красить губы помадой морковного цвета и была лучшей бабушкой на свете!
Рассказала внучка Екатерина Евсюкова.