Они не жалуются и ни о чем не просят — понимают, что сегодня в таком положении оказались многие.
Но история Веры Дробинской всё равно выбивается из общего ряда. Когда-то она взяла в семью детей с тяжелой инвалидностью — и не смогла их отпустить. Ради них уехала из спокойной Астрахани в, как тогда казалось, такую же тихую и мирную Белгородчину. И построила жизнь, которая в одну ночь стала прошлым.
Четверть века назад детский врач Вера Дробинская взяла в семью семерых детей — с тяжёлыми ментальными и физическими диагнозами.
Когда дети стали взрослыми, она не смогла их отпустить — и они не смогли уйти. Они так и остались вместе. Старшей, Надежде, уже 32. Младшему, Коле, на днях исполнилось 23.
А между ними были и есть Маша, Миша, Рома, Максим, Альбина, которую домашние зовут Тавифа, имя православное, но почти забытое. И ещё несколько ребят, которых потом забрали биологические родители.
Двадцать лет назад о «маме Вере» писали все. Она спорила с системой, добивалась, выбивала, доказывала — чтобы социальным сиротам было хоть немного легче жить. В Астрахани чиновники вздрагивали от одного только её имени. В Следственном комитете знали номер ее мобильного телефона.
И однажды мысленно попросила — пусть о нас забудут. Пусть мы будем просто жить. Как все.
Она мечтала о тихой жизни — на земле. Чтобы выросшие подопечные учились держать дом, кормить животных, существовать сами по себе. Без этой бесконечной борьбы.
И вот они все переехали в спокойную Белгородскую область. В Астрахане осталась только старшая Надежда.
Уехали подальше от шума, от давления, от прошлого. Купили несколько домов... Случилось это накануне 2022 года.
Теперь об этом невозможно говорить без горечи...
Уехали за тишиной
«Сейчас, конечно, кому я это рассказываю, — все поражаются, как это я так умудрилась», — грустно улыбается Вера.
От их дома в приграничном хуторе ничего не осталось. В ноябре прошлого года в него залетел дрон. Ночью. Прямым попаданием. Когда все спали. Выжили чудом. Но восстановлению дом не подлежит. Да и не имеет смысла его восстанавливать. Во всяком случае пока каждый день в окрестностях летают дроны.
В её голосе нет ни злости, ни обвинений. Только усталость — такая, которую не спрячешь за словами.
Уехали за тишиной — и оказались под ударами. «Надежды, что нам быстро дадут новое жильё, мало… — говорит Вера. — Таких, как мы, сейчас хватает. Мы не хуже и не лучше…»
И потом, разведя руками:
«Просто такая теперь жизнь».
Вера просит не писать название хутора, где все они жили, не привлекать к нему лишнее внимание. Она говорит о нём просто: «Приграничье». Примерно пять километров до Украины — расстояние, которое теперь измеряется не в километрах, а в бессонных ночах.
Приграничье. В этом слове слышится что-то из фантастических романов — будто про сказочные миры на стыке, про тонкую линию между светом и тьмой.
Что ж. Пусть будет Приграничье.
Я собиралась выехать к Вере сразу. По горячим следам, пока всё можно было увидеть своими глазами. Это было в декабре.
Но сначала заболела я.
Потом у Веры умерла мама — в Астрахани, и она срочно уехала туда, накануне Нового года. Билеты пришлось сдать, а командировку отложить. Потом начались бесконечные снегопады. Поездка все откладывалась, откладывалась…
И только в апреле наконец сложилось.
Но не там. Не в Приграничье — куда уже было не к чему ехать.
Мы встретились в Москве. Вера приехала на несколько дней — в гости к сестре. Вынужденная остановка в чужой, шумной жизни, к временной передышке, к которой она так стремилась.
Дом остался призраком — воспоминаниями, куда можно возвращаться только мысленно. Как, собственно, и в любое прошлое.
«Брала тех, кого никто не берет»
Когда Вере было пять лет, она решила стать врачом. Увидела по телевизору женщину-хирурга, которая спешила на операцию к ребёнку — и поняла: будет детским доктором.
Если бы она не поступила в мединститут. Если бы не стала неонатологом. Если бы не увидела однажды этих детей — от которых отказались родители… Это был 2001 год.
В то время она работала в астраханской областной детской больнице — в отделении, где лежали отказники. Часть ее детей — оттуда.
— Сначала мы просто помогали. Я и моя сестра. Нас было несколько человек, но в основном — мы вдвоём. Скидывались. Покупали питание, одежду. В больнице часто не было того, что этим детям нужно. Ну и помогали, чем могли. А потом видишь: ребёнок выписывается — и уходит в детский дом. И ты понимаешь, что дальше он опять остаётся один, — вспоминает Вера Дробинская.
О том, почему рискнула взять детей «из системы», говорит буднично, без осознания своего «подвига» или «особой миссии»
— Сестра взяла первого ребёнка, потом ещё одного. Потом — я. Мы не выбирали лучших. Наоборот — брали тех, кого никто не берёт. Я думала, если мы возьмём самых тяжёлых, остальных разберут быстрее. У сестры двое своих и двое приемных. Так получилось, что у меня своих детей нет. И я в какой-то момент поняла, что для семьи в обычном смысле места тоже уже нет. Ну вот куда в это всё вписать мужа? Но я понимала, что если не возьму этих детей, то они просто погибнут.
Возможно, все могло быть иначе, и были ведь у судьбы на Веру, возможно, другие планы.
Ее приглашали работать в Австрию — она неплохо знала немецкий, возила туда детей на лечение.
Еще она думала о монастыре. Вера — не только имя, это и то, чем она жила с детства.
Но в какой-то момент выбрала остаться. И этот путь оказался не только про профессию, но и про материнство.
…Машу нашли в мусорном баке. У Тавифы был редкий порок сердца. Всего 16 описанных в научных исследованиях случаев. Девочку прооперировали в Австрии. Вера была рядом.
Данилка, ее первенец, в шесть лет выглядел двухлетним. Самый тихий, самый печальный. Он прожил у неё до девяти лет. А потом, в 2010-м, его забрали кровные родители — решили, что теперь справятся.
О биологических родителях своих детей Вера говорит коротко и без эмоций. Как о чем-то, что давно не имеет отношения к их жизни.
— В поле зрения их нет. У кого-то, может быть, уже умерли. У кого-то, может, и живы — но я специально не искала. По закону можно с них, конечно, и алименты взять. Но зачем, если люди и думать забыли? Кто его знает, что у человека в голове. Скажут: легче убить, чем платить. Как бы там ни было — мы семья. Они меня мамой зовут.
И в этой простой фразе — всё, что она решила за них и за себя много лет назад.
«Жалею только о том, что не всех детей можно забрать…» — рассуждает она.
Она не говорит о себе. Только о них. О том, что пришлось пережить, чтобы стать родными друг другу.
Война с системой без правил
Нередко дети приходили из мира, где слабость — наказуема.
Где жестокость — норма.
Однажды мальчишки убили котёнка. Кидали друг другу и об стену. Им было интересно.
Она не стала ругаться и наказывать. Посадила их перед собой, объяснила: «Вы будете сидеть и смотреть, как он умирает. А потом сами будете его хоронить».
Тавифу как-то выставила за дверь — за плохое поведение. После этого девочка год играла в одну и ту же игру: выкидывала куклу, потом «спасала», прижимала к себе.
Так переживается боль и рождается любовь.
Ещё трое детей в 2006-м пришли к Вере из интерната для детей-инвалидов в селе Разночиновка, в пятидесяти километрах от Астрахани. Туда отправляют тех, кого признали необучаемыми и «непригодными» к обычной жизни с психиатрическими диагнозами.
Наде было 11 лет. Роме — 10. Мише — 5.
«Я написала про этот интернат, что там плохо обращались с детьми. Подключился Следственный комитет. А местные органы, которые этот интернат покрывали, начали со мной воевать. Самое простое было — забрать у меня детей. Они приехали вечером, уже с машиной: одевайте, выводите. Я их не пустила. Сказала: два человека зайдите, посмотрите — и всё. Подключились люди, началась война. В итоге всё закончилось тем, что одного крупного местного чиновника посадили за коррупцию. А меня в регионе стали очень хорошо знать и опасаться со мной связываться», — заключает Вера.
Замолкает на секунду. И добавляет уже тише:
— А потом я устала.
И дальше — будто уже про другую жизнь.
— Когда дети выросли… Я не хотела, чтобы они просто существовали. Я думала: а если со мной что-то случится? Что с ними будет? Хотелось научить их жить. Чтобы они могли сами. Я хотела уехать туда, где нас никто не знает…
Это место — Приграничье — она нашла через одну женщину из Белгородской области с сыном с ментальными проблема и с которой общалась в соцсетях. Приехали сюда сразу все вместе на минивэне, который водила Вера. Дома здесь продавались почти даром. Купила один, потом второй, потом третий… Дешево, под ремонт . Чтобы не тесниться. И чтобы ребята видели, как все строится, меняется, когда к этому прикладываешь силы. Вера жила отдельно и наблюдала, если что, поправляла. Это была идеальная модель будущей жизни, которую она намечтала.
Вера произносит это слово — «идеальная» — и вздыхает в сторону, но я все равно ее слышу.
«Завели самое простое — кур, потом баранов, потом коз. Пытались сажать огород. Чтобы была понятная, живая, ежедневная работа: встать, покормить, убрать, что-то сделать своими руками. На хуторе у каждого была своя часть дома — и при этом все рядом».
Потом начались дроны…
— Я сама вышла работать детским врачом в райцентр. Мне было 59. Я не планировала, но врачей всегда не хватает. Да и мне хотелось чем-то заниматься. Я на участке работаю, всех знаю по именам. И, знаете, вот что я заметила сейчас. Чтобы родился ребёнок-инвалид — и семья распалась, такого почти нет теперь. У нас же обычно как говорят: ребёнок рождается — муж уходит. А здесь нет. Все семьи полные. Никто никуда не ушёл. Для меня это удивительно», — продолжает Вера.
Дети жили на пенсию. Постепенно учились справляться с домом, с своей жизнью. Она со стороны смотрела, все ли у них хорошо.
— А потом начались дроны.
Она говорит об этом так же буднично, как про нынешнюю ненастную апрельскую погоду. Мол, плохо, конечно, но ничего не поделаешь.
— Все больше и больше. Я иногда ночевала в райцентре — опасно было ездить по дорогам. Но по домам с людьми не били вроде бы. А потом начали бить прицельно. 24 ноября приехала домой… И ночью было три взрыва.
Вера не повышает голос.
— Я не спала. Услышала дрон. Он кружил. Первый взрыв — я подумала, что по машине. Потом второй, третий. Потолок провалился. Я пошла проверять детей. Альбина спряталась за шкафом. Я её вытащила… отвела в другую комнату. И в том месте, где она стояла до этого, обрушился потолок.
Пауза.
— Мы выбежали на улицу. Самое ужасное, когда не знаешь, куда идти. В доме — опасно. Вышел — тоже опасно. Говорят, тревожную сумку собери… Но дело не в сумке. Ты просто не знаешь, куда бежать…
Сразу после взрывов Вера перевела детей в соседний дом — там переждали ночь, хотя было холодно и тоже небезопасно. Потом, уже с утра, когда стало понятно, что возвращаться нельзя, перебрались в другой свой дом, в том же хуторе — тот, где была газовая печка, и можно было хотя бы согреться.
Их прежний большой дом, который был единственным из трех пригодным для круглогодичного проживания, почти сразу признали непригодным для проживания. Потолок провалился, стены разошлись… Животных удалось вывезти. Но вот в сам дом уже никак. Атаки продолжаются.
Теперь, как и у других жителей приграничья, у Веры остаётся несколько вариантов: либо со временем, а процесс это небыстрый, получить жилищный сертификат и строить или покупать что-то в безопасной зоне, либо дождаться решения о восстановлении старого жилья.
Но таких, как она, — тысячи.
Только с начала 2026 года в Белгородской области повреждено или разрушено более трёх тысяч домов и квартир. А в целом за время обстрелов в приграничных районах пострадали десятки тысяч жилых помещений, и часть из них до сих пор не восстановлена.
И поэтому Вера не ждёт чуда и не требует особого отношения к себе.
— Таких, как мы, много…
Все вместе — куча мала
Впрочем, Вере с детьми ещё повезло. Сейчас они живут в доме, который принадлежит Коле и Тавифе. Его в Белгороде им выдали как сиротам. Это один из тех небольших домов, которые строят в районе: простой, «небольшой, но с удобствами» — с газом, водой, светом. Дом разделён на две части, по документам он рассчитан на двоих, но фактически стал общим для всей их большой семьи.
Комнат немного, а людей много. Вера иногда ночует с ними же, а иногда в своей служебной квартире рядом с больницей. «В квартире они не могут, — объясняет она. — Там всего четыре стены. А здесь дом, хоть как-то можно разойтись».
Это, конечно, уже не та жизнь, которую она так бережно выстраивала. Но дом, вещи, деньги — всё это, по её словам, «приходит и уходит». Материальные ценности вторичны.
О состоянии здоровья своих детей Вера говорит спокойно, как уже о пройденном этапе. Когда-то им поставили тяжёлые ментальные диагнозы. Но со временем многое изменилось: часть нарушений сгладилась, что-то ушло совсем. «По психиатрии у нас вообще отличные результаты», — говорит она. По её словам, сегодня врачи про большинство из них просто говорят: «это не наши пациенты».
И Вера уверена, что дело не только в лечении — многое вначале было следствием травмы, среды, отсутствия близкого взрослого. Когда у ребёнка появляется дом и человек, который за него отвечает, меняется не только поведение — постепенно отступают и сами проблемы.
За эти годы они перенесли слишком многое: борьбу с чиновниками, обследования, бесконечное лечение, переезды, теперь вот обстрелы.. «Про всех моих говорили, что они не переживут 15-16 лет, а на днях самому младшему Коле исполнилось 23», — гордится Вера.
Когда-то Колька едва ходил, были проблемы с ногами. Скоро собирается учиться и сдавать на права — на ручное управление автомобилем. Надеется, что и просто образование будет получать.
С документами приходится тоже разбираться заново — аттестаты куда-то в этой суете потерялись. Сейчас восстанавливают. «Это всё можно сделать, — говорит Вера, — просто требует сил».
По закону всем её детям положено жильё как сиротам. Но долгое время Вера на это не рассчитывала.
— Я не надеялась на государство. Думала: дома сама куплю, отремонтирую — и на этом свой материнский долг выполню, не думала, что так получится, — говорит она.
Сейчас ей объяснили, даже если срок прошёл, право на жильё от государства никуда не исчезает — его тоже можно восстановить. Было бы время и силы.
***
Что-то Вере Дробинской удалось изменить. С чем-то ей пришлось смириться.
Но при этом она считает, что результат — хороший. Особенно — в том, что не измеряется анализами и диагнозами.
И, кажется, именно это для неё важнее всего.
Что по весне ребята опять сажают огород, продолжают ухаживать за домашними животными, которых спасли.
И, по сути, это для неё самое главное: они по-прежнему вместе.
Дом можно разрушить. Семью — нет.