— Владимир Николаевич, Банк России в январе пустил в оборот памятную монету с портретом Салтыкова-Щедрина, поместив на реверсе слева и справа градоначальников Глупова. В соцсетях по этому поводу пишут: авторы эскиза к монете намекают, мол, и сегодня у нас некоторые чины на местах такие же прохвосты, как у Салтыкова-Щедрина. И я бы тут стал спорить, если бы не знал, сколько у нас было дел о коррупции, в которых фигурировали мэры и губернаторы.
— От того, что высмеивается в «Истории одного города», мы не очень далеко ушли. Что касается градоначальников Глупова, то нужно разобраться, во-первых, что знают об этом произведении авторы эскиза, читали ли его? А во-вторых, стоит вспомнить то прискорбное обстоятельство, что у нас «держать кукиш в кармане» является хорошим тоном в театральном искусстве, в кинематографе. Так что вполне могли на что-то намекать, и если так, то это досадно. Но вот третья проблема — кого бы из персонажей вы поставили на монету вместо предложенных?
— Я бы соблюдал советские традиции дизайна «юбилейки», где был только портрет выдающегося деятеля — Пушкина, Льва Толстого, Горького — и даты жизни. Меньше деталей — меньше поводов для споров и спекуляций. И раз зашла речь о советских временах, объясните, что о Салтыкове-Щедрине говорят сегодняшние филологи? По-прежнему называют «революционным демократом»?
— Я многократно высказывал мысль, что о русских классиках уже нельзя говорить так, как о них говорилось двадцать, а особенно тридцать или сорок лет назад. Это правило относится в первую очередь к тем самым «революционным демократам» — Герцену, Некрасову, Чернышевскому, Добролюбову, Салтыкову-Щедрину, хотя последний точно не грезил революциями. Их при СССР превращали в иконописные портреты, что полностью исключало отбрасывание тени и делало их в глазах студентов чем-то засушенным и малоинтересным.
— А сейчас, получается, можно говорить о «тенях»? Вы имеете в виду нелицеприятные эпизоды биографии?
— Салтыков-Щедрин — безусловно великий русский прозаик и сторонник идеи просветительства: вера в человека и человечество была его сокровенным глубоким убеждением. При этом у него не было иллюзий относительно перспектив исторического развития, то есть он являлся антиутопистом.
Я стараюсь в преподавательской деятельности избегать ярлычка «противоречивая натура», потому что его часто использовали в прошлом, когда о взглядах какого-нибудь религиозного писателя, Достоевского или Льва Толстого, «неудобно» было говорить. Но в случае с Михаилом Евграфовичем мы действительно имеем дело с противоречивой натурой и сложным характером. При советской власти я начинал лекции о нем замечанием, что его окружали непонимающие люди, а это, в свою очередь, определяло его неуживчивый характер. Теперь предпочитаю менять местами причину и следствие: Салтыкова-Щедрина окружали чуждые люди вследствие его характера. Он как раз из-за характера не задерживался на «хлебных» должностях.
Пчелы против меда и другие парадоксы
— Я как раз хотел спросить: как так получилось, что «борец с царским режимом» несколько раз становился вице-губернатором, то есть встраивался во властную вертикаль. Опять классическое противоречие из набора «пчелы против меда»?
— Никому не заказано сохранять несогласие с высшим начальством и занимать какие-то посты, это нормально для среднестатистического человека. К тому же мы уже выяснили, что Салтыков-Щедрин не был революционером. Был ли хотя бы оппозиционером — тоже сложно сказать. Чиновником он оставался весьма ревностным: дважды вице-губернатор, один раз — начальник Тульской казенной палаты, ведавший финансами целой губернии, дослужился до чина действительного статского советника, что соответствовало званию генерал-майора в армии. И при этом был «обличителем русского бюрократизма». Правда, засилье чиновничества, из-за которого в России невозможно было дышать, — это один из мифов, укоренившихся в нашем сознании. И когда начинаешь разбираться, оказывается, что на рубеже XIX–XX веков чиновников в нашей стране было в несколько раз меньше, чем в странах Европы и в Северной Америке.
Как бы там ни было, на определенном этапе Салтыков решил, что служба принесет ему очевидную пользу — нужно же было ему на что-то жить, кормить семью. И кому-то же нужно было осуществлять великие реформы Александра II, выведшего Россию из ее крепостного состояния? Так что Михаил Евграфович вполне искренне жаждал конкретной деятельности, когда отправился сначала в Пермь, потом в Рязань. И лично лицезрел изъяны управленческой системы, что ему пригодилось как писателю.
— И все-таки не может быть, чтобы характер был единственной «тенью»…
— Давайте вспомним историю его женитьбы. В Вятке Салтыков-Щедрин отбывал ссылку, туда приехал большой чин с дочками-близняшками. 26-летний юноша влюбляется в двенадцатилетнюю Лизу, ждет пять лет, пока девочка войдет в брачный возраст, женится вопреки желанию матери найти ему избранницу из состоятельной семьи. В течение всей жизни окружает супругу комфортом, дарит немыслимые украшения, души в ней не чает. И вместе с тем знакомые свидетельствуют, что иначе как «дура» он ее при гостях не называл.
— По большому счету, Салтыков-Щедрин и Россию называл «дурой» в своих, мягко говоря, едких произведениях, где дурак на дураке сидит и дураком погоняет. И при этом души в родине не чаял — совпадение полное!
— Формула эта, пожалуй, удачна. Салтыков-Щедрин за границу первый раз выехал почти в пятьдесят лет, а ведь возможности были. По итогам поездки он написал очерки «За рубежом», где Россию аттестует как «дуру» и где Европе достается, кстати, сверх всякой меры — Германии и даже Франции, столь любимой тогдашней русской интеллигенцией. А в финале мы видим разговор «Мальчика в штанах» с «Мальчиком без штанов», то есть немца с русским. «Мальчик в штанах» убеждает гостя остаться в Германии словами: «Право, через месяц вы сами будете удивляться, как вы могли так жить, как до сих пор жили», на что «Мальчик без штанов» отвечает «с некоторым раздражением»:
— Врешь ты! Ишь ведь с гороховицей на свином сале подъехал… диковинка! У нас, брат, шаром покати, да зато занятно…
Сказка о либералах и «Архипелаг ГУЛАГ»
— Московский профессор Иван Андреевич Есаулов предлагает в науке о литературе исконные смыслы очистить от советских наслоений, названных им в одном из интервью «плевелами». Насколько я понимаю, вы придерживаетесь аналогичной программы «шелушения» русской классики?
— Не покладая рук шелушим! Здесь я с Иваном Андреевичем солидарен.
— А что вы можете сказать о том, что из Салтыкова-Щедрина проходят в школе? Ладно еще «Историю одного города» ознакомительно изучают в 10-м классе.
— Рассчитывать на то, что роман (потрясающий, между прочим, как и «Господа Головлевы») будет прочитан ими полностью, не приходится.
— Я не о десятиклассниках переживаю — в программу по литературе за 7-й класс включены «Премудрый пискарь», «Повесть о том, как один мужик двух генералов прокормил» и «Дикий помещик». Представим себе весь ужас положения педагога: дети два года тому назад не могли понять, почему Герасим не уходит от плохой барыни к хорошей. А здесь им как объяснять, что под видом несчастной рыбки автор рисует «опасливую» либеральную интеллигенцию конца XIX века? Зачем это нашим 14-летним согражданам?
— А зачем школьникам «Архипелаг ГУЛАГ»? Какую цель ставили те, кто роман Солженицына включил в программу? Еще раз разоблачить вождя?
— «Проклятый царизм» разоблачали с помощью советского канона произведений Салтыкова-Щедрина (который нашей школе достался в наследство, кстати). С конца 80-х и до сих пор Сталина сокрушают прозой Александра Исаевича. Батарейка работает, просто ее полюса поменялись местами.
— Но литература существует не для того, чтобы решать насущные политические задачи! Она не призвана ничего и никого обличать! Почему не предложить детям совершенно потрясающую «Рождественскую сказку» Салтыкова-Щедрина? Или главу «Аринушка» из «Губернских очерков», в которой фольклор переходит в физиологический очерк и наоборот. Где и жесткость некоторая есть, и пастораль в стиле духовных стихов, но, главное, сильное положительное начало, а не только уничтожительный неистовый смех, возникший от бессилия автора перед невозможностью реализовать свои гуманистические устремления. Подросткам погружаться в эту проблематику рано, у них сознание повернуто в сторону скепсиса. А тем более — детям.
Ты, российская дорога/Семь загибов на версту…
— Я изучил цитаты с описанием отечественного пейзажа у Салтыкова-Щедрина и не нашел ни одной положительной. В «Губернских очерках» изуродованный бревенчатый настил — мостовник ломает оси колес тогдашнего транспорта, а далее они «глубоко врезываются или в сыпучие пески, или в глубокую, клейкую грязь». В «Пошехонской старине» путник «шлепает да шлепает по грязи». В «Господах Головлевых» дорога — «сплошь чернела грязью и сверкала лужами».
— У Пушкина, Гоголя или Лермонтова смыслообразующим ядром, вокруг которого строится произведение, выступает дорога, а у Салтыкова-Щедрина — бездорожье, обязательно с невысыхающей грязью. Если у него леса — то с болотами, источающими миазмы. Летом дышать нечем, зимой на улицу не выйдешь, осенью и весной — дожди. Восприятие самой жизни у него было таким, что порождало великие тексты.
— Я набрел в Интернете на вашу ВАКовскую статью, где вы убедительно доказываете: летопись вымышленного города Глупова несет в себе антиутопические черты. Получается, ровно за полвека до романа «Мы» Замятина у нас было произведение предостерегающего жанра, порожденного XX веком?
— Были антиутопические мотивы, встречающиеся, к слову, в русской литературной классике достаточно часто. Вспомните хотя бы «Сон смешного человека» Достоевского. Что касается «Истории одного города», то обращают на себя внимание утопические в кавычках планы последнего из градоначальников — Угрюм-Бурчеева, многие советские решительные преобразования здесь предсказаны. Например, Угрюм-Бурчеев переименовывает Глупов в Непреклонск — название вполне советское. Также он занимается тотальной перепланировкой города.
— И пытается устранить реку, не зная «ничего о процессе образования рек, ни о законах, по которым они текут вниз, а не вверх», но будучи убежденным, что «стоит только указать: от сих мест до сих — и на протяжении отмеренного пространства возникнет материк». Разве это не пророчество о попытках руководителей СССР «повернуть сибирские реки», осушить моря и в целом «победить природу»?
— В 70-е годы прошлого столетия наш замечательный преподаватель, ныне здравствующий профессор В.В.Тихомиров на лекциях о Салтыкове-Щедрине прочитывал куски из «Истории одного города», где говорилось, что взамен былым торжествам в Глупове/Непреклонске градоначальник утвердил «праздник в воспоминание побед, одержанных бывшими градоначальниками над обывателями», в честь переименования, а затем по случаю наступления осеннего времени «сам собой подошел праздник «предержащих властей». Невольную улыбку вызывали эти цитаты, потому что в указанные дни горожан заставляли заниматься «усиленной маршировкой» — чем вам не демонстрации весной и осенью в честь 1 мая и 7 ноября?
Но самое ужасное, что предвидел Салтыков-Щедрин, — евгенические эксперименты, попытки Угрюм-Бурчеева осуществлять человеческую селекцию, когда он «разводил мужей с законными женами и соединял с чужими; он раскассировал детей по семьям, соображаясь с положением каждого семейства».
Все это к СССР в меньшей степени имеет отношение (или к нацистской Германии, где ломали семьи ради так называемого «улучшения расы». — И.В.), но прямо адресуется Европе и Скандинавии, в странах которой принудительная стерилизация применялась до 1976 года.
— Революцию 1917 года Салтыков-Щедрин тоже предсказывал?
— Повторюсь, что пророческий пафос присущ всей нашей литературе, а не одному Салтыкову-Щедрину. Прочтите последние страницы романа Гончарова «Обрыв» (1869 год), где столбовая дворянка Татьяна Марковна Бережкова прозревает некую будущность, понимая, что произойдет с ее имением, внучкой, всем народом через пятьдесят лет.
И я поражаюсь тому, как «Историю одного города» в Советском Союзе насаждали повсеместно как критикующую самодержавие. Я бы на месте составителей школьных и университетских программ СССР поостерегся бы, поскольку в романе есть страница, на которой слово «коммунизм» и производные от него несколько раз встречаются отнюдь не в позитивном ключе. Но составители, наверное, тоже полностью книгу не читали.